Любовь короля. Том 3 - Ким Ирён

– Это уж сам рассуди! – фыркнул Вон и посмотрел вниз: Жуминь сидел на корточках. Спешенный с лошади Чан Ыя, он достал маленькую тетрадь и кисть и принялся усердно записывать что-то.

– Что ты делаешь? – спросил Вон.

Пораженный вопросом прежнего вана, он, вздрогнув, тихо ответил:

– Пишу тринадцатую историю. Поскольку «Жизнеописание Сан Сан» не пришлось по душе вашему величеству… И поскольку вы велели мне написать историю Сунь Жуминя… Я решил сразу записать кое-что, пришедшее мне в голову, пока оно не забылось.

– Это оно.

– Что? – не поверил собственным ушам он. «Это оно»? И впрямь то самое долгожданное «оно»? Точно желая развеять его сомнения, ван повторил:

– Это оно. Конец истории. Пока не оказался здесь, я и сам не знал, каким он будет…

Вон медленно направил своего коня обратно к лагерю. Хайсан и Беки тоже отправились туда, последовал за ними и Чин Кван. Ах! Чувствуя, как его отпускают заботы, Жуминь вскочил, радостно вскинув руки в небо. Долгое время он благодарно глядел ввысь, а после, желая выразить благодарность, вновь достал свою тонкую кисть. Пролистнув листы, исписанные мелким почерком, он открыл чистый лист и энергично записал последнее слово: 完!

21

На закате

На выходе из главного зала храма Кванмёнса Тан, совершившую обряд поклонения Будде, остановил главный монах – пожелал проводить до ворот. В детстве она время от времени приходила сюда с матерью. А однажды приехала, чтобы исполнить желание третьего брата, давно уж не существовавшего для Корё, – виделась с ним самим и его возлюбленной. Для Тан, что почти не бывала вне дворца и семейных усадеб, этот храм был местом воспоминаний. Блеклых и размытых воспоминаний о тех днях, с которых миновало более тридцати лет.

Вскоре ей должно было исполниться пятьдесят, но Тан не растеряла своей благородной и достойной красоты, хоть и ее не пожалело время: лоб ее испещрили морщины. Зато оно подарило ей глубокую зрелую элегантность, отвечавшую возрасту и теперь сквозившую в каждом движении.

– Отчего Будда легко исполняет мои желания, но остается нем к ее величеству? – пробормотала, точно говорила сама с собой, придворная дама, которая шла чуть позади Тан. Эта женщина была подле нее с тех пор, как Тан вошла во дворец супругой наследного принца, и потому старая придворная всегда знала, о чем молится госпожа, даже если не слышала этого. Когда ей было двадцать три, муж перестал ее навещать, и с тех пор минуло много лет, а она до сих пор ворчит в сожалении, догадываясь, о чем со всей искренностью молится ее госпожа.

Остановившись на ступенях и повернувшись к придворной даме, Тан мягко улыбнулась.

– О чем ты молилась Будде?

Испугавшись, что размышления ее были слишком громкими, женщина в замешательстве спрятала голову за широкими рукавами. Однако, не скрывая того, что желала сказать, она, уткнувшись в ткань лицом, вновь пробормотала, точно говорила сама с собой:

– О том, чтобы все ненавистные и мерзкие мне люди исчезли.

– Такого… Будда не исполняет. Ты лишь понапрасну накопила злодеяния, – строго осадила Тан, но придворная дама – старше ее по возрасту – посмела возразить своей госпоже:

– Я не молилась об этом самому Будде. Но, когда я преклонила колени перед его статуей, в моей голове мелькала мысль: «Вот бы исчезла принцесса, которая игнорирует ваше величество, и бесстыжая наложница – вместе с ней. Пока они есть, ваше величество тоскует, а от вашей тоски и моя душа болит, и вот, чтобы сохранить наши жизни…»

– Они тоже влачат жизнь, полную сожалений. Десятки лет страдают от боли на сердце… Как и госпожа Хон с Есыджин.

– Я не молилась о том, чтобы и они исчезли, ваше величество, – поспешила оправдаться придворная дама. Тан кивнула в снисхождении и отвернулась.

Многие люди покинули ее и ушли туда, откуда нет возврата. Некоторые скончались от старости, но большинство умерли еще молодыми. В особенности женщины, которые находились в том же положении, что и она сама. Первой не стало госпожи Хон. Это произошло неожиданно, она была еще в расцвете лет – тогда тесть их еще был в добром здравии, а супруг не взошел повторно на трон. Она, конечно, так и не свиделась с мужем, что был в далеком Тэдо, и детей от него не понесла.

А через несколько лет после того, как принцесса Будашир бесстыдно вернулась к супругу, несмотря на тайную связь с Ван Чоном, ушла из жизни и Есыджин. Обе покинули этот мир, так и не испытав государевой заботы, хотя и поддерживали супруга. Участь Есыджин была особенно трагична: ее старшего сына, наследного принца, убили по приказу собственного отца.

Через год после восшествия Хайсана на императорский престол Вон, тогда уже ставший правителем Шэньяна, вернулся в Корё, повторно взошел на престол, а двумя месяцами позднее возвратился в Тэдо. Дела в Корё передал своему шурину, Чеан-гон Ван Суку, и объявлял свои высочайшие повеления прямо из столицы империи. Своим отсутствием в стране он привел корёский двор в замешательство: дела шли тяжело, а также из-за огромных расходов на содержание его величества в Тэдо вдвое выросла нагрузка на казну. Сановники не раз просили его вернуться, однако он так и не сделал этого. Так и начался заговор, организаторы которого желали провозгласить наследного принца государем. Прознав об этом, его величество без колебаний приказал казнить сына и его приближенных. Поскольку и сам он прежде грязно сражался за престол с собственным отцом, наказание для сына было жестоким. После смерти наследного принца Есыджин продержалась еще шесть лет, но большего вытерпеть не смогла.

А у супруги же, которую придворные дамы прозвали Сукпи – «наложницей», судьба несколько отличалась от трех предыдущих. Она была наложницей покойного государя Сукчхан-вонби – женщиной, о которой Вон когда-то пообещал позаботиться после смерти его отца. Свое обещание он сдержал быстро и решительно: всего через три месяца после кончины родителя он взял ее в жены. Став наложницей государя, Сукчхан-вонби открыто проявляла не знавшую меры свою развратную натуру и выдвигала его величеству всевозможные требования, которые тот исполнял.

Из-за нее начались народные возмущения: Вона обвинили в безнравственности и моральном упадке, хотя причиной тому была вовсе не чрезмерная любовь к ней, как многие полагали. Он не только закрывал глаза на ее расточительность и развратность, но и не препятствовал небрежности и безрассудству Сунби – еще одной наложницы, которая появилась в дворце практически одновременно с первой. Поговаривали даже, будто он имел связи не только со своими наложницами, но и с красивыми юношами. Однако объяснялось это не влюбленностями, а скорее внутренней пустотой, которая заставляла его ощущать нехватку чего-то. Но лишь Тан знала, чего ему недостает. Быть может, догадывалась и Есыджин, но ее мало интересовало, что на душе у человека, который убил их сына. Впрочем, даже наложница Сукпи, чье могущество напоминало о временах Муби в бытность прошлого вана, умерла и растворилась словно пыль.

Быть может, причина была в том, что Вон был необычайным человеком. Но так или иначе все его женщины страдали от душевных ран и умирали в одиночестве. На самом деле избежать этих ран, кроме Тан, удалось лишь Сунби – но и к той она не испытывала ревности. Все они были в похожем положении. Потому вместо ревности Тан испытывала к ним скорее сострадание и жалость – они-то и наполняли ее сердце.

– Все они настрадались перед смертью. Я молюсь о том, чтобы в следующей жизни они, следуя учению Будды, обрели счастье, – тихо произнесла Тан, будто молясь. Ей, кого с первых дней во дворце прозвали «живым Буддой», столь сострадательный облик подходил.

Но пожилая придворная, взглянув на нее, не удержалась от жалобы:

– Оттого, что вы такая добросердечная, прежний ван и заплатил названную цену, лишь бы бросить вас здесь. Даже чаяния покойных супруг его величества доходят до небес…

– Не будь так легкомысленна, – холодно взглянула на нее Тан. Осознав свою оплошность, придворная поспешно замолчала. Тан возвела глаза к голубому небу, и те наполнились трогательной тоской. Где-то под этим небом ходит и он. Они не виделись долгие годы, но одни лишь мысли о нем вновь