Три раны - Палома Санчес-Гарника

– Что ты услышала?

Не переставая мять край своего передника, она посмотрела сначала на меня, потом на Мерседес, потом снова на меня.

– Мерседес опасно оставаться в этом доме, сеньорита. Ваши братья, сеньорита, на нее донесли.

Мерседес рухнула на плетеный стул, стоявший рядом с ней.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

– То, что вы слышали, хотя я понимаю, что поверить в это трудно: они донесли на Мерседес, – повторила Хоакина. И, видя наши ошарашенные лица, закрыла глаза и глубоко вздохнула, словно формулируя мысль, чтобы было более понятно. – Смотрите, сеньорито Марио взял трубку. Звонил, судя по всему, ваш отец. Связь была плохой, и сеньорито Марио говорил очень громко, поэтому я его и услышала. Он так кричал, что не услышать было невозможно. Ему сказали, что ваша семья приедет в Мадрид через несколько дней, к концу недели. А после этого я услышала, как сеньорито Марио сказал вашему отцу, чтобы тот не волновался, что к их приезду Мерседес здесь уже не будет. Потом он повесил трубку, и я слышала, как он говорил с сеньорито Хуаном, и тут-то, признаюсь, я действительно подслушала… Дело-то темное, сами понимаете. Так вот, я отчетливо слышала, как сеньорито Хуан, он всегда был тем еще паразитом, но с войны вернулся еще хуже, уж простите меня, так вот этот… – она сжала губы и не произнесла ругательства, – сказал, что все улажено и что сегодня же за ней придут… Ох, сеньорита, – ее глаза наполнились ужасом, – еще он сказал, что ее закроют навечно!

Я повернулась к Мерседес. Ее лицо потерянно перекосилось, взгляд исполнился отчаяния. До меня начало доходить то, о чем я раньше не задумывалась. Для моих родителей Мерседес была как бельмо на глазу. Они ее обокрали, и теперь ее присутствие в доме было не только неприятным, но и опасным.

– Да что я сделала твоей семье, чтобы вот так со мной поступать?

Тереса Сифуэнтес грустно посмотрела на меня, прежде чем продолжить. Мне показалось, что голос ее надсадно треснул.

– Слезы Мерседес застыли у нее на глазах. Внезапно наступил хаос. Дверь распахнулась. На пороге появился Хуан. «Вот она!» И он хладнокровно ткнул в нее пальцем, равнодушный к ужасу Мерседес. В этот момент он показался мне Иудой. Отойдя в сторону, он впустил двух одетых в форму мужчин. Они подошли к Мерседес и схватили ее под руки, чтобы вытащить из дома. Она, оглушенная и растерянная, позволила увести себя, не в силах что-то сделать, только плача, словно ребенок. Ее глаза были распахнуты и полны ужаса. Я попыталась последовать за ней, но брат меня не пустил.

– Ты останешься здесь. И не вздумай никуда ходить, или отправишься по ее стопам!

Я выдержала его взгляд, отметив про себя, что за годы войны Хуан вырос, и теперь мне приходилось задирать подбородок, чтобы увидеть его глаза.

– Ты ничтожество!

И, не задумываясь, я плюнула ему в лицо. Я была готова к пощечине, но на этот раз он не стал меня бить. Просто повернулся и ушел за мужчинами, вытащившими Мерседес на лестничную клетку. Я вышла вслед за ним.

– Куда вы ее ведете? Она ничего не делала!

– Это решит суд.

– Что решит суд? Она не совершала никакого преступления.

Хуан спускался по лестнице с вальяжностью генерала, я же тащилась за ним, как преступник, вымаливающий помилование. Мы вышли на улицу. Не обращая внимания на мои увещевания, он сел в машину на место рядом с водителем. Мерседес усадили на заднее сиденье между двумя конвоирами, выведшими ее из дома. Я посмотрела на нее через боковое стекло и прижала к нему ладонь, бессознательно пытаясь дотянуться до нее. В ее глазах плескался такой ужас, что я чуть не упала в обморок – и упала бы, если бы кто-то меня не поддержал. Когда машина тронулась и рука моя повисла в воздухе, я почувствовала, что теряю сознание. В отчаянии я разревелась от бессилия, обвиснув на крепких мужских руках. Уверенный голос Хорхе Велы вернул меня в чувство.

– Успокойся, если твоя подруга ничего не сделала, ее быстро отпустят. Теперь правосудие вершится согласно закону. С ней будут обращаться должным образом.

– Мерседес ни в чем не виновата. Мы провели всю войну вдвоем у нас дома. И делали только одно – пытались выжить.

– Ладно-ладно. Успокойся. У меня хорошие новости: и для тебя, и для нее.

Я посмотрела на Хорхе глазами, полными слез. Он довольно улыбнулся.

– Я отыскал ее мужа.

– Боже правый! – я проглотила слезы, разрываясь между горем, вызванным арестом Мерседес, и радостью от того, что Андрес жив. – Где он, где?

– В одной из больниц в Сеговии. Я приехал, чтобы отвести вас туда. У меня есть дела в этом городе, и я подумал, что вы, возможно, захотите поехать со мной. Хотя теперь… Теперь уже и не знаю, захочешь ли ты…

– Да, возьми меня с собой. Я хочу его увидеть. А потом расскажу ей все. Господи, это же надо: Мерседес прождала столько времени, и в тот самый момент, когда ты принес эту замечательную новость, она оказалась совсем в другом месте!

Мы сели в ту же машину, в которой ездили в Мостолес. Хорхе болтал не умолкая, я старалась отвечать ему максимально любезно. Мне нужно было правильно разыграть свои карты с этим человеком. Если он смог разыскать Андреса, то сможет помочь и с Артуро. По мере того как мы удалялись от Мадрида, я заметила, что интерес Хорхе к моей персоне не ограничивался тем, чтобы помочь мне разыскать пропавшего в годы войны человека. Во время нашего то замолкавшего, то возобновлявшегося разговора он галантно, но в то же время прямо обозначил, что я ему интересна. Он превозносил мою красоту прямо-таки до небес, что было далеко от действительности с учетом моей худобы. Я осторожно принимала ухаживания Хорхе, чтобы не отпугнуть его раньше времени, согласилась стать участницей игры в обольщение, предложенной красавчиком-фалангистом. Слушая его примитивную лесть, я думала, что, с точки зрения моей матери, этот парень был бы идеальным женихом: ему только что исполнилось тридцать, он по профессии архитектор, за несколько месяцев до войны получил заказ на подготовку проекта одного из зданий университетского городка. Теперь его ждала хорошая карьера, потому что за годы войны он удостоился награды из рук самого Франко. Более того, он единственный ребенок в семье. Его родители жили в роскошной (по его словам) квартире в