Режиссер из 45г IV - Сим Симович

Режиссёр из 45 г IV

Глава 1

Майское утро в Москве дышало сиренью и свежестью вымытого асфальта. Солнечный луч, пробившийся сквозь тяжелые шторы, медленно полз по дубовому паркету, замирая на тонких ножках чехословацкого журнального столика. Владимир Игоревич Леманский лежал неподвижно, закинув руки за голову, и вслушивался в пробуждение большой квартиры на Покровке. Тишина здесь была иной, чем в сороковые: исчез липкий, сдавливающий виски гул ожидания беды. Теперь дом наполняли звуки сытой, заслуженной жизни.

В коридоре раздался дробный топот босых ног. Пятилетний Юра, судя по характерному клацанью дерева о дерево, вновь вооружился бутафорским мечом из «Врат Царьграда». Вслед послышался рассудительный бас Вани, призывавшего младшего брата к порядку. Дети лауреата Сталинской премии росли в мире, где страх был лишь сказкой из прошлого, а достаток — естественной средой обитания.

Владимир осторожно поднялся, стараясь не потревожить Алину. Жена спала безмятежно, разметав по подушке каштановые пряди. В мягком свете лицо художницы казалось совсем юным, лишенным той тревожной настороженности, что сопровождала долгие годы жизни в тени великих потрясений. Пройдя на кухню, Владимир наполнил турку. Аромат свежемолотых зерен вытеснил остатки ночного застоя. В углу мерно рокотал холодильник «ЗиЛ» — символ высокого статуса и технического прогресса.

Взгляд Владимира упал на гостиную, где в центре почетного угла возвышался КВН-49. Этот громоздкий, но изящный аппарат с массивной стеклянной линзой, наполненной дистиллированной водой, казался живым существом, готовым раскрыть свои тайны. В его мерцающем экране, отражающем свет и тени, было что-то магическое и завораживающее. Для большинства советских граждан КВН-49 оставался роскошью, дорогой игрушкой для избранных, символом технического прогресса, недоступного для многих. Но для Владимира это устройство было не просто предметом, а окном в иной мир. Пока его коллеги по «Мосфильму» спорили о достоинствах новой широкоэкранной пленки, обсуждали масштабные декорации и последние достижения в области кинотехники, Леманский чувствовал, как внутри него закипает нечто большее. Это было ощущение грядущего, предчувствие перемен, которые уже начали происходить, но еще не были до конца осознаны. В мерцающем экране он видел не просто изображение, а отражение самого себя, стоящего на пороге новой эпохи, когда искусство перестанет быть статичным и станет живым, динамичным, способным передавать не только визуальные образы, но и глубокие эмоциональные переживания.

Большой кинематограф, которому были отданы годы борьбы и труда, постепенно превращался в монумент. Телевидение же обещало интимность. Это был разговор шепотом, проникающий непосредственно в сердце каждой семьи, минуя официоз кинозалов.

— Опять строишь планы по завоеванию мира? — Алина появилась в дверях кухни, кутаясь в пушистую шаль.

Владимир обнял жену, вдыхая знакомый запах льняного масла и скипидара. Руки Алины, испачканные в краске, свидетельствовали о том, что подготовка к выставке в ЦДРИ шла полным ходом.

— Не мира, Аля. Душ. Кино учит массы, а эта коробка будет воспитывать человека. Я хочу принести твой свет в каждую коммуналку.

Ближе к полудню тишину нарушил оглушительный звонок в дверь. Степан Ильич Кривошеев ворвался в прихожую, принося с собой запах бензина и азарта. За широкой спиной оператора маячил какой-то ящик, опутанный проводами.

— Гляди, Володя! С Шаболовки выписал. Списанное барахло, но Хильда говорит — если заменить лампы на трофейные немецкие, четкость будет такая, что поры на коже разглядим! — Степан сиял, предвкушая новую техническую авантюру.

В кабинете, среди книжных полок и наград, развернулась дискуссия. Степан, привыкший к мощи танковых двигателей и тяжелых кинокамер, поначалу скептически относился к идее променять павильоны «Мосфильма» на тесные студии телецентра. Однако логика Леманского была железной. Владимир разложил на столе чистые листы, набрасывая схему будущего вещания. Речь шла не о трансляции спектаклей, а о создании новой визуальной эстетики.

Требовалось отказаться от театральной игры. Крупный план на экране телевизора не прощал фальши. Владимир объяснял другу необходимость мягкого освещения, которое не превращало бы лица дикторов в застывшие маски. Алина, слушавшая разговор из дверного проема, уже мысленно подбирала палитру для студийных задников — пастельные тона, никакой агрессии, создание иллюзии жилой комнаты, в которую приглашен зритель.

Обед прошел за большим столом, накрытым накрахмаленной скатертью. Юра и Ваня увлеченно обсуждали конструкцию ракеты, пока взрослые погружались в детали предстоящего перелома в карьере. Владимир Игоревич чувствовал, как внутри закипает энергия, знакомая по первым дням попадания в этот мир. Тогда целью было выживание. Сейчас — созидание.

Вечером, когда гости ушли, а дети уснули, Владимир вернулся к окну. Москва подмигивала огнями. Где-то в темноте кварталов уже зажигались первые синие экраны. Леманский понимал: наступает время Оттепели, время человечности и искреннего взгляда. «Щит Олега», висевший на стене, больше не требовался для обороны. Настало время строить окна.

Владимир взял в руки карандаш. На первой странице нового блокнота появилась надпись: «Проект: Живой эфир». Четвертый том жизни начинался с первого кадра в объективе, который еще вчера казался игрушкой, а завтра станет главной силой страны.

Выбор пал на гостиную. Это помещение меньше всего напоминало кабинет чиновника или павильон киностудии. Владимир настоял, чтобы Алина убрала парадную скатерть, заменив ее на простую домотканую дорожку. На столе появились сушки в плетеной вазе, тяжелая стеклянная пепельница и две чашки остывающего чая. В воздухе витал уют обжитого, интеллектуального гнезда — именно ту атмосферу «доверительного разговора», которую Леманский планировал перенести на экраны, следовало продемонстрировать гостю с порога.

Приглашенный редактор, молодой человек по фамилии Сазонов, вошел в квартиру с выражением благоговейного ужаса на лице. Для него, рядового сотрудника Шаболовки, визит к Леманскому был сродни аудиенции у небожителя. Сазонов прижимал к груди облезлую кожаную папку и старался не наступать на начищенный паркет всей стопой.

— Присаживайтесь, Алексей. Забудьте о чинах. Здесь нет лауреатов, есть только двое коллег, — Владимир указал на кресло напротив КВН-49.

Сазонов сел на самый край, испуганно косясь на линзу телевизора. Леманский подметил эту деталь: даже профессионалы индустрии воспринимали аппарат как алтарь, а не как инструмент.

— Скажите, Алексей, что вы видите, когда смотрите наши передачи? — Владимир наполнил чашку гостя.

— Ну… достижения народного хозяйства, товарищ Леманский. Труд ученых, дикторов, читающих постановления партии. Это же просвещение, — отрапортовал Сазонов, явно привыкший к казенным формулировкам.

— Это скука, Алексей. Смертельная, серая скука, обернутая в дикторский официоз. Зритель засыпает у экрана, а