Три раны - Палома Санчес-Гарника
Я почувствовал, как учащенно забилось мое сердце. Это была та самая фотография, которую я утащил из мансарды. Но я тут же прогнал от себя эту мысль, чтобы вернуться к диалогу между Тересой и монахиней в крылатом капоре.
– Вы знаете эту женщину на фотографии? – спросила меня монахиня.
– Да, это его жена. Она не смогла приехать, – я стояла и смотрела на человека, лежавшего неподвижно на кровати. – Его забрали в самом начале войны, и она ничего не знала о нем. Бедный… – здесь я заметила, что впервые за все это время женщина с закованным в капор лицом улыбнулась, и это смягчило ее образ.
– Ваше присутствие здесь может оказаться большим подспорьем. Доктор Мартинес постоянно говорит, что мы должны искать родственников. Их поддержка и помощь могут спасти жизни этим людям. Мы, как вы понимаете, делаем все, что в наших силах, но этого недостаточно. Их слишком много, а нас слишком мало. Вокруг такая неразбериха, так сложно устанавливать личность раненых… Нам часто приходится хоронить неизвестных. Мы стараемся собирать и регистрировать их личные вещи, одежду и описывать их внешность, на всякий случай… – она щелкнула языком, скривилась и перекрестилась, глядя на Андреса, который дремал, безучастный к разговору у его изголовья. – Многие семьи не знают, что их дети, родители, мужья и братья находятся здесь, на границе между жизнью и долгим умиранием в одиночестве. Это ужасно. Теперь, когда война закончилась, к нам начали прислушиваться. Будет проще искать родственников, чтобы они помогали ухаживать за ранеными и забирали своих погибших, – она ненадолго замолкла. – Что ж, оставлю вас с ним наедине, – монахиня еще раз поправила простыни, выпрямилась в струну и сложила руки на животе, приняв ту же позу, в которой была, пока вела нас к Андресу. – А я пока найду доктора Мартинеса, чтобы он подошел поговорить с вами. Он подробнее расскажет вам о его состоянии.
Она тихо отступила на шаг назад.
– Будьте терпеливы и постарайтесь не волновать его.
Извинившись, монахиня распрощалась с нами. Ее лицо казалось восковым, но при этом было нежным и приятным. Эти же качества читались в ее голосе и внешности.
Я подошла поближе, чтобы взять Андреса за руку, лежавшую на простыне, такой же безукоризненно белой, как крылатые капоры монахинь, такой же прозрачной, как воздух в палате. Меня поразило его измученное лицо. Оно совсем не походило на лицо того сильного, уверенного в себе, здорового и полного жизни юноши с фотографии, которую так берегла Мерседес (Тереса опустила глаза к коробке, стоявшей у нее на коленях, которую она время от времени поглаживала рукой, как что-то очень ценное и дорогое). Он казался преждевременно состарившимся: запавшие глаза, редкие волосы, обтянутые кожей скулы, торчащий вперед нос, сухие, почти бесцветные губы. Его глаза были закрыты, но, почувствовав мое прикосновение, он устало открыл их, посмотрел на меня, причем было видно, что это стоило ему огромных усилий, и снова закрыл. Сглотнул слюну, его кадык на рахитичной шее поднялся и опустился.
– Андрес, меня зовут Тереса Сифуэнтес, я подруга Мерседес, твоей жены…
Глаза Андреса снова распахнулись, он внимательно смотрел на меня. Мне показалось, что он улыбается, буквально уголками губ, едва заметно.
– Она в порядке, – сказала ему я. – Мерседес искала тебя все это время. У нее не получилось приехать с нами сегодня, но скоро она будет здесь. Она так обрадуется, когда я скажу ей, что видела тебя.
Андрес закрыл глаза и слабо и изможденно сжал мою руку, но я чувствовала, что его переполняют эмоции.
– Ты должен бороться, Андрес. Она приедет, и вы снова будете счастливы. Вот увидишь. Все будет хорошо, но ты должен бороться.
Позади раздались твердые гулкие шаги, эхом отразившиеся от стен огромной палаты. Обернувшись, я увидела, что ко мне идет высокий худой мужчина с фонендоскопом на шее, одетый в безукоризненно отглаженный белый халат. У него были крошечные очки в черной черепаховой оправе, придававшие лицу внушительное выражение. Волосы на голове пребывали в беспорядке, кожа была в бурых пятнах.
Хорхе Вела стоял в ногах кровати, руки за спиной, и молча наблюдал за этой сценой. Когда доктор приблизился к нам, Хорхе отступил на шаг назад, давая ему понять, что говорить нужно со мной, а не с ним.
– Я врач, меня зовут Эутимио Мартинес, – вежливо и отстраненно глядя мне в глаза, он протянул руку, и я осторожно пожала ее. – Сестра Эмилия сказала мне, что вы знаете Андреса.
– По правде говоря, я незнакома с Андресом. Но я подруга его жены, – я показала ему фотографию, которую по-прежнему держала в руке. – Мы провели всю войну вместе в Мадриде. И до сегодняшнего дня не знали, где находится Андрес.
Лицо доктора Мартинеса посерьезнело.
– Не буду вам лгать, сеньорита…
– Тереса, Тереса Сифуэнтес Мартин.
– Сеньорита Сифуэнтес, Андрес очень плох. Не думаю, что он оправится от ран.
Его слова ударили меня, как нож. Я не могла смириться с тем, что после того, как мы нашли его живым, зловредная судьба этой несчастной пары позволит незваной смерти снова вырвать его у нас из рук.
– Что с ним? – набралась сил спросить я.
– Прежде всего, он очень слаб. Он был ранен, пуля прошла очень близко от сердца, стреляли, по всей видимости, в упор. Ему повезло, что пуля вышла со спины. Кроме того, его сильно ударили по голове. Солдаты привезли его сюда где-то в конце февраля, и он был в самом прискорбном состоянии. Его нашли среди горы трупов в одном заброшенном санатории неподалеку от дороги на Ла-Корунью. Сначала сочли за мертвого, но потом кто-то заметил, что сердце еще бьется. Судя по тому, что мне рассказали, это настоящее чудо: тела пролежали под открытым небом несколько дней, поэтому их захоронение шло в ударном порядке. И если бы этот неизвестный солдат не заметил, что в Андресе еще теплится жизнь, его бы бросили в общую могилу с остальными товарищами по несчастью. А так, сначала его доставили в полевой госпиталь в Лас-Росас, а потом оттуда перевели сюда. На момент поступления он был
