Три раны - Палома Санчес-Гарника

самого момента, когда вошел в эту квартиру в доме номер двадцать пять по улице Хенераль-Мартинес-Кампос. Встретил меня Мигель (самый младший из сыновей Тересы Сифуэнтес). На вид ему было лет шестьдесят: высокий, худощавый, сдержанный и опрятно одетый мужчина. Как только открылась дверь и он оказался передо мной, я представился и сказал, что пришел к Тересе Сифуэнтес Мартин. Мой голос дрожал. Мигель дружелюбно кивнул и сдвинулся в сторону. «Проходите, мама вас ждет». Я, внутренне сжавшись, вошел, страшно боясь оказаться в тягость. «За мной, пожалуйста. Желаете кофе?» Я благодарно принял предложение и последовал за Мигелем по длинному широкому коридору с высокими потолками, уставленному и увешанному старыми безделушками. Я старался ступать осторожно, чтобы деревянный пол скрипел не так сильно и не нарушал царившей в доме тишины. Сквозь обветшавшие стены едва слышно доносился городской шум. По левую и по правую руку от меня сменяли друг друга закрытые широкие двери со старинными ручками. Доски дверей рассохлись и требовали свежего слоя лака. Причудливые рога изобилия сменялись потемневшими от времени картинами в позолоченных рамах, стены были покрашены в темный цвет, из-за чего длинный коридор казался еще темнее. В самом его конце меня ждала двустворчатая дверь с матовым стеклом, через которое пробивался мягкий уличный свет. «Мама, пришел сеньор Сантамария», – сказал Мигель, приоткрыв дверь. Затем повернулся ко мне и отодвинулся в сторону. Я оказался в старой просторной испанской гостиной с высокими потолками, словно застрявшей в затхлом прошлом, залипшей в старине. Мебель и ковры, пропахшие старостью, три балкончика с двустворчатыми окнами, выходившие на улицу, раздвинутые шторы по бокам от балконных дверей. Напротив центрального балкона лицом к улице стояло два кресла, разделенные столиком с мраморной столешницей и четырьмя бронзовыми ножками, закрученными от пола кверху. На одном из кресел справа от меня сидела Тереса Сифуэнтес Мартин. Сначала она показалась мне человеком хрупким, слабым, отжившим свое. Но, очутившись перед ней, я сразу почувствовал в ее манере держаться и разговаривать недюжинную силу.

Хозяйка приняла меня так любезно и радушно, что моя робость тут же исчезла. На разделявшем нас столике лежало два потрепанных, зачитанных до дыр томика Варгаса Льосы, старое издание, а поверх них – очки. Между страниц одной из книг выглядывала пластиковая закладка. Мы немного поговорили о литературе, о том приятном ощущении, которое дает чтение хорошей книги, о моих и ее предпочтениях, об испанских и зарубежных авторах, с которыми она смогла познакомиться на протяжении своей жизни, – а таких было немало, причем рассказывала она об этом без малейшего зазнайства, но с чувством глубокой приязни по отношению к этим людям. Среди прочих она упомянула Альберти, его жену Тересу Леон, Мигеля Эрнандеса – услышав его имя, я поднял брови, не зная, как реагировать, – Кармен Лафорет, Неруду, Марию Самбрано, Хуана Рамона Хименеса. По ее словам, она была рядом с Хуаном Рамоном в октябре 1956 года, когда поэт узнал, что его наградили Нобелевской премией по литературе. Он в тот момент приехал навестить свою жену Зенобию, помещенную в больницу в Пуэрто-Рико, где та и скончалась три дня спустя после того, как ее муж стал лауреатом престижной премии. Не забыла она и про Марио, так она называла Варгаса Льосу. Из ее слов я понял, что они были близкими друзьями с этим знаменитым и любимым мной писателем.

По Тересе было видно, что она немало поездила по свету, что это настоящий человек мира. Она совсем не походила на старушек своего возраста, на долю которых выпало провести юность и большую часть взрослой жизни в аскетично-мрачной тени франкистской диктатуры. Но я не стал об этом расспрашивать. Момент был неподходящий. Я решил доверить ей вести разговор, к тому же она делала это очень хорошо, и я чувствовал себя в ее обществе настолько комфортно, насколько это вообще было возможно.

Тереса, в свою очередь, ничего не спросила меня об истоках моего интереса к истории Мерседес и Андреса. С самого начала у меня было странное чувство, что она много знала обо мне, моих намерениях и тех шагах, которые я предпринял, чтобы отыскать последнее пристанище этой пары на мостолесском кладбище. Я принес с собой жестяную коробку, купленную на блошином рынке (не положив в нее, впрочем, украденный из мансарды конверт. Я решил сначала посмотреть, что и как, и только потом сознаться в своем неподобающем поведении). Увидев коробку, она взволновалась, неуверенно улыбнулась и взяла ее дрожащими руками. У нее было лицо человека, нашедшего давно потерянную вещь. «Бог ты мой, эта коробка все еще цела! – сказала она. – Когда-то в ней лежали конфеты. Одна женщина подарила ее моему отцу за несколько дней до войны в благодарность за то, что он спас жизнь ее дочери во время сложных родов. Когда конфеты закончились, я оставила коробку себе, а потом подарила Мерседес. И вот где она – после всего, что было!» Тереса откинула крышку, раздался металлический лязг. Перед ее глазами предстала фотография супружеской четы у фонтана «Рыбы» в Мостолесе. Какое-то время женщина пристально смотрела на нее, нежно поглаживая подушечками пальцев пожелтевший картон. Я заметил, как дрожит ее подбородок. Ее губы дернулись в грустной улыбке. «Какая жалость, – едва слышно прошептала она. – Их ждало такое прекрасное будущее, если бы не эта проклятая война».

Я сам не заметил, как Тереса Сифуэнтес начала рассказывать свои навсегда впечатавшиеся в память воспоминания о том воскресном дне 19 июля 1936 года, когда все внезапно пошло наперекосяк. Слова мягко падали с ее губ, подхватываемые стремительно чернеющим полумраком зимнего вечера. Казалось, гостиная выпала из окружающей реальности и перенесла нас в прошлое из воспоминаний Тересы. Она лишь изредка бросала на меня быстрый взгляд, ее прозрачные глаза все время были устремлены в лишь одной ей известную точку. Она сплетала историю прожитых лет: своих, Мерседес, Артуро, Марио, своих родителей, сестры, братьев-близнецов и целого ряда второстепенных персонажей, так или иначе пересекавшихся с ней в прошлом. Тереса без утайки рассказывала обо всех ужасах, свидетельницей которых она была тем черным летом, ужасах, вылившихся впоследствии в долгие годы страданий: сначала в братоубийственную войну, а потом – в не менее болезненный страшный мир. Это был мир из мести и репрессий, мир смертоносный, сотканный из голода, духовной и материальной нищеты, жажды поквитаться, непоследовательной злобы, зависти, корыстного предательства, накопившейся за годы противостояния ненависти и извращенной мелочной враждебности ко всему, что со всей очевидностью не представляло сторону победителя. Ее слова были отражением отчаяния и страха множества людей – парализующего страха, ведущего к