Три раны - Палома Санчес-Гарника
– Сейчас придется столько всего восстанавливать, – разглагольствовал Хорхе, – что работы будет уйма. Женщина, которая выйдет за меня, будет жить как королева, уж я об этом позабочусь. Все, что ей нужно будет делать, так это быть для меня идеальной женой и рожать мне детей, да побольше. Мне нравится большая семья. Я хочу, чтобы у меня дома звучали детские голоса, смех и плач, – и он искоса посмотрел на меня и задал мне вопрос, на который я не хотела отвечать, по крайней мере пока: – У тебя есть жених?
Я ждала этого вопроса уже несколько минут. Этот человек был весьма предсказуем (по крайней мере, так мне казалось тогда). Было видно, к чему он ведет, поэтому врасплох он меня не застал. Я решила пока не говорить Хорхе правды про Артуро и отрицательно покачала головой, не глядя в глаза.
Он заметно расслабился, словно с плеч у него свалился груз.
– Ты такая красавица, я был уверен, что парни бегают за тобой табунами.
– Времена для любви были неподходящие.
– Может, ты и права, но я рад, потому что это значит, что путь к твоему сердцу свободен.
На то, чтобы добраться из Мадрида в Сеговию, у нас ушло почти два часа. Теплое весеннее солнце заливало поля, высвечивая давно забытые пейзажи. Мой взгляд терялся вдали за окном под звучный тенор Хорхе, рассказывавшего о себе и о своих перспективах так высокопарно, что с учетом обстоятельств это звучало даже смешно. В какой-то момент мне показалось, что он продает себя, как уличный торговец свой товар: «Нет, вы только посмотрите, какой я: лучший муж и отец для твоих детей!»
Тереса Сифуэнтес легонько всплеснула руками, звонко рассмеялась и пожала плечами. Я вежливо кивнул.
– По дороге мы остановились в каком-то баре у Навасеррады, где я взяла себе лимонада, а он – кофе. И еще четыре раза нас останавливали на КПП на шоссе, но ему было достаточно показать документы, и нам сразу же давали проехать. Хорхе Вела работал заместителем секретаря при министерстве внутренних дел. Он был на хорошем счету в Фаланге, его ждало блестящее будущее при правительстве Франко. Он активнейшим образом участвовал в битве при Эбро и во взятии Каталонии и был личным другом Хосе Антонио Примо де Риверы и одним из первых членов мадридской Фаланги. Что до его идеалов (в которые он посвятил меня во время дороги между рассказами о своих чаяниях и проектах), то они во многом совпадали с нерушимыми принципами моего бедного Артуро: и у одного, и у другого речь шла о высокопарных и вместе с тем простых вещах, трудноприменимых к сознанию людей, веками живших под гнетом голода и обскурантизма.
На последнем посту на въезде в Сеговию Хорхе спросил, как проехать к больнице «Асило». Именно там, по его сведениям, находился муж Мерседес. Один из солдат услужливо вызвался проводить нас, сел на мотоцикл и сопроводил к самым дверям больницы. Узнать о состоянии раненого Хорхе Веле ничего не удалось, ему только подтвердили, что он жив и был госпитализирован 27 февраля. Поэтому мы не знали, что нас ожидает.
В больнице работали монашки в тяжелых черных облачениях и безукоризненно белых высоких крылатых капорах. Хорхе заговорил с сидевшей на стойке администрации монахиней, у которой открытым оставался только бледный овал лица. Она не была ни старой, ни молодой, ни высокой, ни низкой, ни толстой, ни худой. Эта самая монахиня провела нас по широкому коридору без окон, залитому холодным светом старых ламп, висевших под потолком на строго определенном расстоянии друг от друга. Затем мы поднялись за ней по лестнице. Казалось, что она летит перед нами в своем черном облачении, поддерживаемая крыльями жесткого белого капора. Мои стоптанные каблуки цокали по каменным плитам, рядом по-военному бухали начищенные сапоги Хорхе. Наконец мы оказались в просторной палате с высокими потолками и большими окнами. Часть стекол была выбита, вместо них стояли картонки. Оказавшись внутри, я вздрогнула. По центру палаты шел широкий проход, а по обе стороны стояло около двадцати коек. На них одиноко и равнодушно ко всему лежали измученные забинтованные мужчины, словно чуждые этому миру. Воздух был густым, кислым, пропахшим формалином и запекшейся кровью. Этот запах, казалось, навсегда въелся в каждую складку моей одежды. Стояла жуткая тишина, стук нашей обуви эхом отдавался от стен палаты, привлекая внимание дремлющих в болезненном полузабытьи пациентов. Мы двинулись по центральному проходу в невидимом кильватере монахини, оставляя за собой одну за другой больничные койки, и так, пока не подошли к одной из последних. Монахиня, не произнесшая за все это время ни слова, повернулась к нам. Она сделала это как-то странно, словно верхняя половина ее тела была монолитной и она не могла согнуть ее.
– Он очень плох, – сказала женщина мягким голосом, – но, по крайней мере, в сознании. Почти не говорит, только отдельные слоги, иногда слова, и постоянно в полусне, – она направилась к предпоследней койке. – Вот он, – монахиня начала поправлять простыни, переложила руки пациента, поправила его волосы, одернула пижаму, приведя в порядок. – Его доставили сюда без сознания, и в этом состоянии он пребывал практически все это время. Очнулся где-то неделю назад, но, как я уже сказала, почти не разговаривает. Врач считает, что он очень ослаб и не хочет или не может вспомнить, что с ним произошло. Весьма вероятно, что у него частичная потеря памяти. В наше время такое часто бывает: после травмы мозг предпочитает забыть произошедшее, чтобы выжить. К нам привозят людей с тяжелыми физическими ранами, но самые глубокие раны у них в душе. Мы почти ничего о нем не знаем: только имя. Иногда он зовет какую-то Мерседес. Судя по всему, это его жена, ее имя написано на фотографии, которую мы нашли у него в одежде, – она открыла ящик в белой тумбочке, на которой стоял стакан воды и лежали очки. Достала оттуда фотографию и протянула мне, посмотрев на нее перед этим. – Я думала, что, может, это вы, но вижу, что это не так.
Я взяла фотографию и увидела Мерседес у фонтана «Рыбы». Точно там же они были запечатлены на другой фотографии,
