Три раны - Палома Санчес-Гарника
– Пожалуйста, продолжайте рассказывать, – взмолился я, боясь, что наш разговор подходит к концу.
Она посмотрела на меня, мягко улыбаясь. Затем сморщила лоб и задумалась, словно пытаясь собраться с мыслями.
– На чем мы остановились?
– Вы рассказывали, как Артуро удалось скрыться…
Тереса взмахнула рукой: она вспомнила, о чем шла речь.
– Мы с Мерседес ушли из мансарды, намереваясь вернуться тем же вечером с лекарствами, едой, какими-нибудь книгами и писчими принадлежностями, чтобы ему было чем занять время. Когда человек живет в неизвестности, ожидая неприятностей, время течет медленно и становится вязким и липким. Выйдя на улицу, мы снова окунулись в атмосферу безудержной эйфории и радости, но мой первоначальный оптимизм поостыл. Возвращение братьев заставило меня понять, что, хотя война действительно закончилась, долгожданный мир придет еще нескоро. Как и три года назад, все планы на будущее рушились, словно карточный домик. Я начала с горечью сознавать, что ничего не будет как раньше, потому что никто из нас (из тех, кому повезло или не повезло выжить) уже не был прежним. Слишком много в нас скопилось ненависти и злобы, чтобы сойти со страшной дороги смерти, недоверия, подчинения и уничтожения несогласных и вообще всех, кто кажется подозрительным. Убийства на почве мести, желание свести счеты и зависть никуда не денутся. Просто вместо того, чтобы происходить в хаосе и беспорядке, воцарившихся на улицах Мадрида в первые дни войны, все это станет частью бесчеловечной, злобной, избирательной и деспотичной системы правосудия, которая будет раздувать любую ничтожную оплошность противной стороны в страшные преступления, приговаривая тысячи невиновных к бесконечным тюремным срокам или к жизни в нищете без возможности заработать, проводя чистки, лишая людей работы и возводя в героев нации палачей, предателей и тиранов, лишь бы те превозносили власть и, главное, самого Франко. Пришел мир церкви для своих, патриотической националистской армии, единой Испании не для всех и Фаланги, позабывшей про своего создателя, чтобы приспособиться к новой власти и не кануть в Лету. Любой, кто имел отношение к одной из этих сил, твердо знал, что его ждет успешная карьера. Что он будет стоять у руля. Каждый, кто присосался к системе (вы не поверите, сколько самых разных людей в самых разных жизненных обстоятельствах пошли на это), понимал, что в мутных водах послевоенного хаоса его будущее обеспечено.
Тереса ненадолго умолкла и задумалась. Я молча ждал. Ее слова были для меня священны, я чувствовал себя участником таинства, обязанным молчать и слушать. И в этой исполненной благоговения тишине Тереса Сифуэнтес продолжила свой рассказ.
Мы с Мерседес возвращались домой, лавируя между людьми, радостно приветствовавшими солдат-освободителей, и я не переставала задавать себе вопрос: какое будущее ждет меня рядом с одним из проигравших в этой нелепой войне, побежденным интеллектуалом, человеком, раздавленным этим фальшивым миром, придуманным и навязанным, чтобы уничтожить врага? Я поняла, почему во многих домах за несколько дней снова поселился страх. Мерседес шла рядом, взгляд у нее был потерянный, я никогда не видела ее такой.
– А если Андрес не вернется? – внезапно спросила она. – Если он умер? У меня нет дома, нет матери, нет ничего, Тереса. Что со мной будет?
Я знала, что горечь возможного вдовства усугублялась мыслью о том, что она даже не узнает, где захоронен ее муж, не сможет оплакать его и принести ему цветы, что он никогда не прочитает писем, которые она ежедневно на протяжении нескольких месяцев писала ему в школьных тетрадях.
Я вспомнил, чтó успел увидеть, когда мы с Дамианом, дрожа от страха, тайком вскрыли ту нишу на кладбище, но не сказал ни слова. Рассказ Тересы и без того пролил свет на множество небольших тайн, включая тайну той самой мансарды, окна которой располагались напротив моего кабинета, мансарды, в которой скрывался Артуро Эрральде. А история тем временем продолжалась. И я подумал, что у меня еще будет время задать вопросы.
– Когда мы вошли домой, меня удивила царившая там тишина, – рассказывала Тереса. – Все, кроме Хоакины и моего брата Карлоса, никогда не покидавшего своей комнаты, уехали на какую-то важную встречу. Хоакина слышала, как Марио сказал, что в этот день Франко собирался официально объявить об окончании войны. Слова «окончание войны» звучали так обнадеживающе, что мы не смогли сдержать робкой улыбки. Отсутствие суеты у нас дома играло мне на руку. Я начала готовить вещи для Артуро. Сделала узелок с рисом, горохом, консервами и еще кое-какими продуктами. Одновременно с этим я урывками рассказывала Хоакине, что произошло в пансионе, что Артуро удалось сбежать, но ни словом не обмолвилась о том, где он прячется, чтобы она случайно не проговорилась или не выдала его, если ее заставят. Война научила меня быть очень осторожной с тем, что ты говоришь и кому. Я так спешила собрать все вещи и выйти из дома до возвращения братьев, что не обратила внимания на озабоченное выражение лица Хоакины. А вот Мерседес его увидела. Хоакина сидела на плетеном стуле, легонько раскачиваясь взад и вперед, не в силах успокоиться, раз за разом накручивая край передника на указательный палец, с опущенной головой, погруженная в себя. Мерседес спросила, что с ней такое. Тут и я оставила свою суету и посмотрела на Хоакину. На кухне повисла тяжелая тишина, предчувствие чего-то дурного. Мы втроем переводили взгляды друг на друга.
– Хоакина, – нетерпеливо поторопила я, – да что случилось?
– Ох, сеньорита Тереса, не знаю, как вам и сказать. Вы с Мерседес были так добры ко мне все это время, а я… Я знаю, что поначалу вела себя дурно, но это не моя вина, меня заставил так поступить мой деверь, и я уже искупила свой грех перед вами, сеньорита Тереса. Мы через многое прошли здесь втроем, через многое, Бог помнит об этом, поэтому я не буду молчать и снова делать то, чего не велит нам Господь, только потому, что так говорит закон…
– Да ради всего святого, Хоакина! – я была в ярости. – Говори уже, что происходит, мы все извелись.
Она подняла на меня глаза, пытаясь набраться сил или воздуха, или и того, и другого, чтобы ответить.
– Видите ли, сеньорита Тереса, не то чтобы я подслушивала у закрытых дверей, вы же знаете, что я не из таких, но сегодня утром, когда вы вышли на улицу, зазвонил телефон. Я в это время убирала гостиную, а поскольку кабинет там рядом,
