Три раны - Палома Санчес-Гарника
– Не волнуйся, я поговорю с ним, но мне нужно время…
– У меня нет времени! – яростно оборвал он девушку. – Если меня обнаружат, то убьют.
– Никто тебя не убьет. Верь мне. Я вытащу тебя из Мадрида и уеду с тобой. Мы поженимся и будем счастливы вдали от этого города и этой страны, которая, похоже, так ничему и не научилась. А пока что ты останешься здесь. Консьержка видела, как ты входил в дом?
– Нет. Но она меня знает. Если она пронюхает, что я здесь, точно донесет. У нее язык без костей.
– Закрыть ей рот будет несложно, предоставь это мне. Но тебе нельзя выходить отсюда, пока я не найду способа вытащить тебя из Мадрида. Я принесу тебе еды и все, что понадобится.
– А как же донья Матильда и остальные? Им нужно помочь. Их арест – страшная несправедливость.
– Всему свое время, Артуро. Я знаю, что это несправедливость, но их и так предостаточно, и я не могу бороться со всеми. Нам еще нужно найти Андреса. Мерседес ждала этого всю войну, и я не собираюсь оставлять ее одну.
– Не волнуйся, – вмешалась в разговор Мерседес. – Мне все равно лучше будет вернуться в Мостолес. Если, как говорит дядя Маноло, он жив, он сам скоро появится.
– Ты не можешь уехать прямо сейчас. Ты нужна мне как никогда.
– У меня не осталось в Мадриде никаких дел, да и твои братья хотят, чтобы я убралась из вашего дома…
– Мои братья могут говорить все, что им вздумается, но это и мой дом тоже.
Обе замолчали, отведя глаза. У Тересы в голове вертелось имя Хорхе Вела. Может быть, он сможет что-то сделать, не только отыскать Андреса, как обещал, но и чем-то помочь Артуро. Тереса заметила, что молодой водитель неровно к ней дышит. Если правильно это использовать, возможно, получится добиться через него того, что отказались делать ее братья.
Артуро заметил коробку, оставленную Мерседес на столе.
– Что это?
– А, это тебе. От вашей консьержки Эмилианы. Эта посылка пришла сегодня. Она от Мигеля.
Артуро встал и сорвал с коробки оберточную бумагу.
– Нам пора, – сказала ему Тереса. – Вернусь, как только получится, и принесу тебе все необходимое. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе, главное – не натвори глупостей. Дождись моего возвращения.
– Я никуда не уйду, но ты должна вытащить меня отсюда как можно скорее, иначе, точно тебе говорю, долго я не протяну.
Артуро запер дверь и вернулся к коробке. Открыл ее и достал изнутри конверт без отправителя и получателя. В нем было письмо от Мигеля, датированное 15 марта. В нем он сообщал, что уже дома с Хосефиной и Манолильо, и просил подержать у себя содержимое коробки до следующей встречи.
Артуро положил письмо на стол и достал из коробки то, что там оставалось: экземпляр книги «Неугасимый луч» с дарственной надписью карандашом от 15 марта 1939 года: «Моему доброму другу Артуро. Если наши пути снова пересекутся, значит, мы избежали черной судьбы. Я веду тебя с собой по тропинке к свободе, мой дорогой друг, мой славный друг. Крепко обнимаю, Мигель Эрнандес». Усталая, меланхоличная улыбка нарисовалась на губах Артуро. Он сглотнул, не в силах справиться с захлестнувшими его чувствами. Достал еще одну книгу в мягком переплете. На ее землистого цвета обложке белым были напечатаны буквы названия – «Человек на страже» – и черным имя автора – Мигель Эрнандес. Открыв книгу, он увидел, что и на ней красуется дарственная надпись: «Дорогой Артуро, береги эту мою напечатанную и неопубликованную книгу, пусть время решит ее судьбу, да и нашу тоже. С искренней любовью, Мигель Эрнандес». Артуро шмыгнул носом, прогоняя застилавшие глаза несвоевременные слезы. Подышал, чтобы успокоиться, и в очередной раз задумался, как все они оказались в этом безнадежном тупике и как из него выбраться, как сбежать из мышеловки, в которую внезапно превратилась его жизнь?
Положив вторую книгу на стол рядом с первой, Артуро снова запустил руку в коробку. На этот раз он извлек сразу три книги: «Цыганский романсеро» и «Мариану Пинеду» Гарсиа Лорки и «Разрушение или любовь» Висенте Алейсандре с дарственными надписями Мигелю, полными превосходных эпитетов. На самом дне оказалась видавшая виды папка из синего картона, перетянутая резинками красного цвета. Он открыл ее и заглянул внутрь. В ней лежали листы бумаги разного размера и текстуры, исписанные хорошо узнаваемым мелким беглым почерком Мигеля и исчерканные в нескольких местах ручкой. Вчитавшись, он понял, что это черновики элегии, посвященной Рамону Сихе. Артуро внутренне содрогнулся: эти стихи, впечатавшиеся в его память после того, как он бессчетное число раз анализировал их про себя, насладившись их поэтическим совершенством, внезапно стали отражением окружающей страшной действительности, наполненной горем и страданиями. Там же обнаружились черновики других, уже опубликованных стихов и того, что вошло в последний сборник Мигеля «Человек на страже». На последнем листе бумаги он увидел незнакомое ему стихотворение. Оно начиналось со слов «Она принесла», но «принесла» было зачеркнуто и вместо него появилось слово «нанесла». Артуро прочитал стих, в нем было всего три строфы, короткие, но удивительно мощные. Холодный озноб пробежал по его спине, глаза (на этот раз он ничего не смог поделать) наполнились слезами, он попытался унять их, проведя ладонью по лицу, силясь стереть страшное видение трех ран: любви, смерти и жизни.
Тереса Сифуэнтес Мартин
Меня так увлек рассказ, что, когда за спиной у меня внезапно зажегся свет, я подпрыгнул и обернулся, недовольный тем, что кто-то нас прервал.
– У вас очень темно, – сказал Мигель.
– Спасибо, сынок, – ответила Тереса Сифуэнтес немного растерянно, словно только что проснулась от долгого и глубокого сна. Глаза ее сощурились. Хотя она и поблагодарила сына за свет, ее нахмуренный лоб, казалось, говорил, что сумерки куда больше подходят для вечера воспоминаний. Включив свет, Мигель вышел из гостиной, снова оставив нас одних. – Не знаю, как вам, а мне нравится, когда меня проглатывает вечерний полумрак. Сейчас вообще любят все освещать. Боже правый, так люди совсем перестанут бояться темноты! – ее лицо расслабилось, и она дружелюбно улыбнулась. – Еще кофе?
Я замотал головой. Мне не терпелось узнать, что было дальше. Я внимал этой женщине, практически не дыша, с шестнадцати часов пятидесяти семи минут, с того
