Три раны - Палома Санчес-Гарника
Они поднялись на четыре ступени и увидели дверь, на которой висела табличка с надписью: «Консьерж». Навстречу им никто не вышел, и они торопливо поднялись вверх на чердак. На лестничной площадке было очень темно. Тереса отдала Мерседес коробку, которую несла в руках, и почти на ощупь, вытянув руки, пошла вперед на узенькую полоску света, пробивавшуюся из-под дверного порога. Стукнула два раза костяшками пальцев. Обе девушки напряженно замерли, прислушиваясь к тому, что происходило за дверью.
– Артуро, – Тереса прижалась щекой к деревянной двери и прошептала, – Артуро, это я.
Дверь щелкнула изнутри и медленно открылась. Девушки юркнули внутрь. Тереса обняла Артуро, не в силах больше сдерживать эмоции, копившиеся в ней после разговора с братом. Мерседес молча посмотрела на них и тихо закрыла дверь. Огляделась и положила коробку на стол в центре комнаты. Помещение было крошечное, мансардного типа, с одним-единственным окном за закрытыми ставнями, через щели которых проникал солнечный свет. В лучах солнца, разбивавшихся о деревянный пол, плясали потревоженные пылинки. У стола стояло два стула, кроме того, в комнате был комод с ящиками, двухстворчатый шкаф, пустая этажерка, старое кресло, переносная плитка и кровать – на ней лежала сутана. Находиться здесь было тяжело не только из-за формы потолка, который опускался по бокам к полу, съедая пространство, но и из-за того, что комнату давно не проветривали.
Артуро выглядел ужасно: бледный, грязный, небритый. При каждом его движении чувствовался сильный запах пота, делавший воздух еще тяжелее. Как только их объятия распались, он бессильно сел на кровать, положив руки на колени и склонив голову. Руки лежали безвольно, Артуро казался слабым, отчаявшимся и раздавленным. По его словам, последние два дня он провел в постели с сильным жаром. Все это время о нем заботились донья Матильда, Лела и ее бабушка.
– Почему ты не позвонил?
– Я пытался, но телефон все время был занят.
– Братья вернулись и теперь часами висят на телефоне.
Он посмотрел на Тересу с надеждой увидеть в ее глазах, что помощь придет. Но ничего не спросил, возможно, не захотел. Затем поведал девушкам о побеге и связанных с ним приключениях.
– Еще не рассвело, когда ко мне в комнату вломилась Лела, заставив меня очнуться от полузабытья и подскочить на кровати. Она была на взводе и нервничала. Волосы взъерошены, сама в ночной рубашке. За ней в комнату вошла сеньора Маура. Они велели мне немедленно убираться из пансиона, сказав, что за мной едут, и что, если меня схватят, то я не доживу до конца дня, – он посмотрел на Тересу, стоявшую рядом с ним и гладившую его по плечу. – Ты же помнишь, что это за девочка. Не знаю, как ей это удается, но она видит гораздо больше, чем мы, простые смертные, – он поднес руки к голове и провел ладонями по лицу и волосам, как будто собираясь с мыслями и приводя их в порядок. Тяжело вздохнул, и его ладони снова упали на колени. – Я быстро оделся. Донья Матильда, которую разбудили наши голоса, предложила мне надеть сутану (она выходила на улицу и видела, что священники и монашки свободно разгуливают по Мадриду, никого не боясь и не прячась), достала ее из своих закромов и нацепила на меня. Я был уже на лестнице, когда мы услышали, как кто-то барабанит в подъездную дверь. Мне ничего не оставалось, кроме как выпрыгнуть через окно ванной комнаты во внутренний дворик, спрятаться в каморке с мусором и ждать, пока они уйдут. Потом я вышел через швейцарскую, – его ладони закрыли лицо, и он покачал головой из стороны в сторону, после чего продолжил: – Эмилиана сказала мне, что забрали всех. Это моя вина, они приходили за мной, мне нужно было об этом подумать. Я подверг их опасности, мне давно следовало уехать.
– Никого ты ничему не подвергал, – оборвала его Тереса. – Их забрали по доносу дона Иполито. Эмилиана говорит, что он хочет присвоить себе пансион.
Тересе очень хотелось поверить версии консьержки, что ответственным за произошедшее был дон Иполито, а не ее братья.
Воцарилась тишина. Все трое застыли в тяжелой духоте вязкого, почти непригодного для дыхания воздуха. Полумрак не скрывал изможденного, полного отчаяния лица Артуро, темных мешков под его запавшими, остекленевшими от жара и недосыпа глазами.
– Я не знал, куда мне идти, оставалось только это место… – он сглотнул слюну. – Тереса, мне нужно убираться из Мадрида, из этой страны. Я больше не могу ждать. Марио должен мне помочь. Скажи, чтобы он вытащил меня отсюда.
Тереса нервно опустила глаза. Как сказать любимому, что Марио не только не собирается помогать, но еще и намеревается упечь его за решетку? Война изменила ее братьев. Марио лишился былого благородства и мягкости, стал холодным, грубым, расчетливым и жестоким настолько, что не принимал ничего, что не отвечало его собственным установкам и идеалам Фаланги. Дурной характер Хуана, всегда отличавший его от брата-близнеца, стал еще хуже. Ему нравилось навязывать свою волю и плести тайные заговоры, подавлять всех, кто не стоит на его стороне и не заявляет в голос о своей приверженности победителям: Франко, армии и поддержавшим их церкви и единой партии (Фаланге, слившейся в 1937 году с JONS[45]). Тактика тоталитарной машины под названием Национальное движение сводилась к насаждению власти путем подавления нелояльных, закабаления проигравших и преследования всех, кто отваживался думать, высказывать свое мнение и критиковать основную линию. Что же до Карлоса, то он стал героем войны, безногим калекой, инвалидом, получив в награду за свою приверженность общему делу и самопожертвование железную медальку и невеселое будущее, наполненное неподвижностью и мрачными мыслями. Исполненный горечи, отгородившийся от всех, ненавидящий мир – Тересе даже в голову не приходило просить у него помощи. Но отчаиваться было нельзя, следовало убедить Марио, заставить принять правду: Артуро спас ему жизнь, спас от «прогулки» в ЧК, где Марио провел взаперти целую неделю. Спас не только
