Три раны - Палома Санчес-Гарника
– Что случилось, Эмилиана?
Тереса говорила шепотом, испуганно.
– Их всех забрали, сеньорита, всех, кроме сеньорито Артуро. Хорошо хоть ему удалось скрыться…
– Кто забрал? Куда?
– Полиция арестовала и забрала. Сегодня утром, еще затемно, и все дела. Подняли меня с кровати, барабанили так, что и представить себе не можете, я думала, дверь сломают. Взлетели вверх по лестнице, потом вниз, а с ними донья Матильда, дон Сатурнино, Кандида, девочка и сеньора Маура. Всех забрали, бедненьких, посадили в фургон и фьють, увезли в каталажку без всяких, прямо как в тридцать шестом.
– А дон Иполито?
– Этот-то? – она поднесла пальцы к губам и поцеловала их. – Уверена, что этот сукин сын на них и донес, точно вам говорю. Я всех здешних жильцов знаю, как своих детей. Это дурной человек, дрянь, сеньорита Тереса, у него не душа, а помойка. Его рук дело, и я знаю, чего этот мерзавец хочет, – она подняла брови и посмотрела со значением, словно желая сказать что-то очень важное. – Он собирается прибрать к рукам пансион доньи Матильды, вот увидите… Не верите? Он просто выжидал своего часа, вот и все. И если никто ему не помешает, то он сделается хозяином квартиры бедной доньи Матильды, этой святой женщины. Сидит небось себе сейчас наверху в кресле, как паша. Я всегда знала, что он что-нибудь такое учудит, гаденыш эдакий…
Консьержка, скрестив руки на могучей груди, продолжила бормотать что-то сквозь зубы, словно молитву. На ней был ее вечный, потрепанный временем халат невнятного серого цвета, поверх которого она всегда повязывала чуть более светлый, но тоже серый передник. От передника на весь подъезд пахло вареными овощами, прогорклым жиром и пóтом, запах которого усиливался, когда она начинала махать руками.
Тереса пыталась вычленить хоть что-нибудь из беспорядочной вереницы слов, пулями вылетавших у консьержки изо рта. Было странно, что та вообще успевает дышать.
– А где Артуро?
Эмилиана посмотрела по сторонам. Подняла брови и придвинулась к девушкам поплотнее с видом человека, намеревающегося поведать великую тайну.
– Сбежал, говорю же вам. Когда все уехали, он выбрался из внутреннего дворика и прямиком на улицу. Как же он меня напугал: нацепил на себя сутану священника, деверя доньи Матильды. Я чуть дуба не дала со страху! Видели бы вы его! Ему, кстати, идет сутана. Коротковата, правда, но он в ней на самом деле похож на священника.
– Куда он пошел?
Эмилиана наклонилась к ее уху и прошептала:
– Он сказал, что вы знаете, куда.
Тереса задумчиво повернулась к Мерседес. Потом снова обратилась к консьержке.
– Вам сказали, куда забрали донью Матильду и остальных?
– Нет, девочка, а спросить я побоялась. Я, пока они ходили туда-сюда, рот на замок и никаких вопросов. Бедная донья Матильда, она всегда была ко мне так добра, – в первый раз за весь разговор Эмилиана вдруг помрачнела и глаза ее покраснели от слез. – Ой, я же должна была тебе кое-что отдать. Пойди-ка, дочка, сюда.
Они вошли в швейцарскую, и Тереса увидела на столе коробку в оберточной бумаге.
– Ее принесли где-то час назад для сеньорито Артуро. Заберите, мало ли, может, там что-нибудь важное.
– Спасибо, Эмилиана.
– Не за что, дочка, это моя работа.
Тереса взяла коробку. Она была небольшая и легкая. Посмотрела отправителя: отправлено было из Коша Мигелем Эрнандесом, большеглазым поэтом с вечно голодным лицом, другом Артуро, который несколько месяцев назад потерял своего первенца и недавно снова стал отцом.
Распрощавшись с консьержкой, они вышли на улицу. Мерседес краешком глаза посмотрела на Тересу: та шла с низко опущенной головой, подавленная, напряженная. Она не видела встречных прохожих и толкала их плечом, а когда навстречу попадались большие группы, шла напролом.
– Куда мы идем?
Тереса подняла глаза и посмотрела на Мерседес так, словно только что вспомнила, что та идет рядом.
– Искать Артуро.
– А ты знаешь где?
– Думаю, что да… Надеюсь, что да.
Они шли почти полчаса, продираясь сквозь толпу, заполонившую улицы вокруг бульвара Кастельяна. С большим трудом перешли сам бульвар и поднялись по Серрано, крепко держа друг друга за руки, в полном молчании, уклоняясь от людей, прокладывавших себе дорогу, чтобы посмотреть на военных, входивших в город со всех сторон. Добрались до улицы Рамон-де-ла-Крус. Здесь оказалось поспокойнее и можно было идти, не толкаясь. Тереса смотрела на здания, словно пытаясь вспомнить что-то смутно-забытое. Девушки свернули на улицу Нуньес-де-Бальбоа и внезапно остановились перед каким-то подъездом.
– Это здесь.
Они вошли. Подъезд был темный и длинный, похожий на туннель. Густой воздух пах пещерной духотой.
– Куда мы идем? – снова спросила Мерседес, вцепившись в руку Тересы.
– Моя бабушка по материнской линии оставила мне в наследство мансарду в этом здании, – прошептала Тереса, медленно продвигаясь вперед к едва различимой в темноте лестнице. – Несколько лет ее сдавали одной семейной паре, а полученные деньги зачисляли на банковский счет, открытый бабушкой на мое имя, чтобы у меня было приданое. Я никогда здесь не была, но, насколько я знаю, это просто комнатушка с окном, выходящим во внутренний двор. Даже смешно, потому что моей сестре она оставила роскошную стометровую квартиру с ванной комнатой на улице Хосе Абаскаль, за которую жильцы платили в четыре раза больше, чем за эту клетушку. Очередная придумка моей матери, которую я, наверное, так никогда и не пойму. В начале войны, еще до того, как ты появилась у нас дома, арендаторы перестали платить за жилье. Так делали не только они: все прекратили оплачивать аренду, газ, свет и воду, крича, что собственники жилья, управляющая компания и коммунальщики эксплуатируют жильцов. Ну, ты знаешь, как все было. Я рассказала об этом Артуро, и
