Ты сможешь это выдержать? - С. К. Арлетт
— Всё ещё думаешь, что ты крутая? — шипит он и бьёт в рёбра.
Чёрт. Дышать нечем. Мир плывёт, но я заставляю себя сфокусироваться. Я закидываю ноги ему за талию, резко проворачиваюсь, используя его же вес. Он не ждёт. Центр тяжести уходит, и я переворачиваю нас. Теперь сверху — я.
Мой кулак падает ему в лицо. Раз. Два. Треск костей под пальцами — мерзкий, но я не останавливаюсь.
— Это за Айлу, — шиплю, снова врезая — прямо в челюсть. Он стонет, но я не закончила. — А это — за маму. — На сей раз бью по носу; кровь льётся густыми, тёмно-красными струями.
Я едва осознаю острую боль в боку — слишком поздно. Он схватил обломок наручников с пола, и рваный металл вонзается в кожу над моим шрамом. Я вскрикиваю, отдёргиваясь, прижимая ладонь к боку — кровь проступает сквозь пальцы.
Глаза Виктора злобно блестят, он с усилием поднимается, с рассечённой губы стекает кровь.
— Думаешь, победишь меня? — шипит он и пинает меня в бок.
Я пытаюсь подняться, но боль скручивает меня в клубок.
Он приседает рядом, хватает меня за подбородок, заставляя поднять взгляд.
— За что ты дерёшься? Детей у тебя не будет. Ты ни на что не годна. Никому не нужна сломанная маленькая сучка.
Его слова бьют сильнее любого удара. На миг я коченею, пустею изнутри. Все годы боли, все самообманы, что держали меня в здравом уме, рушатся одним махом. Но я сглатываю тошноту и заставляю себя двигаться — я ещё не закончила.
Он бросается вперёд, пальцы смыкаются на моём горле раньше, чем я успеваю среагировать. Я захлёбываюсь воздухом — руки сами хватают его запястья, пытаясь отжать. Ногти впиваются ему в кожу, но хватка лишь крепчает.
— Знаешь, что по-настоящему печально? — выдыхает он. — Твой любовничек из ФБР? Он пойдёт дальше. Найдёт ту, что даст ему то, чего ты не сможешь.
Семью. Настоящую жизнь. Кого-то не сломанного до основания.
Комната плывёт. Перед глазами расползаются чёрные пятна. Ноги бьются, пытаясь найти опору, но верх у него. Я проигрываю.
И когда я уже почти ухожу в темноту, это слышно — шорох, движение в комнате. Мы оба резко поворачиваем головы. Его хватка на долю секунды слабеет — и я врываю в себя резкий вдох. Этого хватает: я собираю остатки сил и врезаю коленом ему в пах — изо всех сил, что во мне есть.
Он хрипит от боли, сгибается пополам, и я не теряю ни мгновения. Рывком поднимаюсь и бью его ногой в рёбра — он отшвыривается. Лицо у него перекошено от боли, а я уже на полу, хватая пистолет.
По скуле течёт тонкая струйка крови от рассечённой брови; я смахиваю её тыльной стороной ладони.
— Игра окончена.
Он рычит, пытаясь подняться, но мне надоело это дерьмо. Когда он бросается на меня, я шагом встречаю его и с размаху вдавливаю каблук ботинка ему в щиколотку.
— Сучка, — выплёвывает он и пытается пнуть меня, но я давлю сильнее, выворачивая пятку, пока не чувствую, как кости скрипят под давлением.
— Продолжай, и я так раскидаю твои внутренности, что придётся крыс звать на уборку, — выплёвываю я, не двигаясь ни на дюйм. Пистолет всё так же в руке, направлен ему в грудь. — Любишь игры? Эта — кончилась.
Он стонет, дёргается, но зажат — и я понимаю: я выиграла. Приседаю, встречаясь с ним взглядом, и ухмыляюсь, несмотря на боль, пульсирующую по всему телу.
— И где твоя крутизна? Ты думал, дальше будешь ломать людей безнаказанно. Всё, Виктор. Ты проиграл.
Он пытается выдавить очередную мерзость, но я вдавливаю пятку глубже — его сминает мучительный стон.
— А в следующей жизни, если вздумаешь залезть в чужую, — наклоняюсь ближе, — убедись, что перед тобой тот, кто готов спалить твой мир до основания.
Я целюсь — и стреляю. Выстрел разрывает комнату. Виктор взвывает, хватается за ногу — туда, куда пришёлся пулевой. Я приближаюсь на шаг, смотрю, как его корчит, как с каждой секундой громче становятся его вопли. Кровь расползается лужей — но этого мало. Не за всё, что он сделал. Не за все жизни, что он разрушил. В глазах мутнеет, и прежде чем я успеваю опомниться, по щеке скатывается одинокая слеза — первая за десять лет.
Я не мешкаю. Вдавливаю каблук прямо в рану, в мясо. Он орёт — каждый вопль рвёт мне грудь, и с каждым криком льётся новая слеза, ещё одна, ещё… будто где-то глубоко прорвало плотину. Это странно, но я не останавливаю их. Слёзы катятся чаще и горячее, смывая с меня слой за слоем всю ту горечь, что я копила годами.
— Ты… точно… такая… как… я… — выдавливает он, и слова, липкие от яда, прорезают тонкую пленку покоя, снова затягивая во тьму.
Моя пятка резко проверчивается в ране — он захлёбывается криком.
— Знаешь, в чём фишка таких чудовищ, как ты? — говорю ровно. — Вы всегда думаете, что мы одинаковые. Видите во мне зеркало. Но зеркала не отражают реальность — они трескаются. И я сейчас расколю тебя.
Его губы снова открываются, чтобы выплюнуть яд. Я смотрю сверху вниз и понимаю: хватит. Хватит его голоса. Хватит его яда. Хватит пространства, которое он занимал в моей жизни.
Я нацеливаюсь снова — на горло.
— Заткнись, — шепчу и нажимаю на спуск.
Пуля прошивает шею. Крик захлёбывается в мокром бульканье. Кровь фонтаном бьёт на его ладони — он прижимает их к ране, тщетно пытаясь остановить поток. Глаза расширяются, дыхание рвётся хрипами. Он тонет в собственной крови, кашляет, захлёбывается.
Я должна бы что-то почувствовать — сожаление, вину, хоть что-нибудь, — но нет.
Я наклоняюсь ближе, губами почти касаясь уха:
— Хотела бы я потянуть время. Вышибить тебе кишки и удавить ими. Но у меня нет такой роскоши.
Он булькает, пытаясь говорить, — изо рта лишь новая кровь. В глазах — мольба, просьба о пощаде. Он её не заслужил. Не после всего. Не после всех.
Слёзы всё ещё текут, когда я прижимаю ствол к боку — туда, где вена уходит к сердцу.
— Думаешь, смерть — это худшее, что с тобой могло случиться? — шепчу. — Нет. Худшее — знать, что такая, как я, останется. А ты никогда не был силён, чтобы меня остановить.
Я
