Развод. От любви до предательства - Лия Жасмин
— И что же теперь? — спросил я, делая шаг к ней, уже не пытаясь ее схватить, просто сокращая дистанцию, чувствуя, как мое тело снова тянется к ней, вопреки всему — вопреки словам, вопреки боли, вопреки здравому смыслу. — Ты нашла замену? Этого… Зотова? Ты думаешь, он тебя спасет? Он тебя утешит? Он даст тебе то, чего не смог дать я?
На ее губах появилась горькая, почти невидимая улыбка.
— Герман Зотов — деловой партнер. Не более. И он, в отличие от тебя, не пытается лезть в мою душу, прикрываясь ревностью. Он видит во мне человека, а не вещь, которую потерял и теперь хочет вернуть, испачкав еще больше.
— Деловой партнер, — я фыркнул, и в моем голосе прозвучала снисходительность, которая всегда злила ее. — Он смотрит на тебя не как партнер. Я видел его взгляд. Он хочет тебя. Так же, как хотел когда-то отнять у меня пару выгодных контрактов. Только теперь приз посерьезнее. И он думает, что может играть в игры, что может подождать, проявить уважение, заслужить. Он ничего не заслуживает. Потому что он не знает, какая ты на самом деле. Он не знает, как ты кричишь во сне, когда тебе снится что-то плохое. Не знает, как ты ненавидишь овсянку по утрам, но ешь ее, потому что это полезно. Не знает, как ты плачешь над старыми фотографиями. Он видит только то, что ты ему показываешь — успешную, красивую, несчастную женщину. И ему этого достаточно. Потому что он не хочет всей тебя. Он хочет только ту часть, что сияет на поверхности. А я… я хочу все. Даже эту часть, что ненавидит меня сейчас. Даже эту часть, что отравлена моим же предательством.
Я снова приблизился, и на этот раз она не отпрянула. Мы стояли так близко, что я видел, как дрожат ее ресницы, как пульсирует жилка на шее. Я поднял руку и медленно, давая ей время оттолкнуть меня, провел тыльной стороной пальцев по ее щеке. Кожа была невероятно мягкой и горячей.
— И он не пугает меня, — продолжил я, почти шепотом. — Потому что он — никто в этой истории. Он — фон. А мы… мы — главные герои самого душного и самого нашего романа. И Марики здесь тоже больше нет. Ее нет. Я ее вычеркнул. Стер. Как досадную опечатку. Но опечатка не отменяет смысла всего текста. И этот текст — мы с тобой.
Моя рука скользнула с ее щеки на шею, обхватывая ее, ощущая под пальцами ритм ее пульса, который участился.
— Ты можешь позвонить ему, — сказал я, глядя ей прямо в глаза, в эти бесконечно глубокие, полные боли и гнева глаза, которые я любил больше всего на свете. — Звони. Пусть приезжает. Пусть видит. Пусть понимает, что его место — за дверью. Что все эти светские рауты и деловые ужины — просто детские игры по сравнению с тем, что происходит между нами. Что даже в этом аду, который мы друг для друга устроили, нет места для посторонних.
Я наклонился, и мои губы почти коснулись ее губ. Она не отводила взгляд, ее дыхание стало совсем поверхностным.
— Или прогони меня сама, — прошептал я. — Скажи, чтобы я ушел. И я уйду. Но мы оба знаем, что это ничего не изменит. Потому что я буду возвращаться. Снова и снова. Потому что ты — моя болезнь. И мое единственное лекарство. И нет у меня больше сил выбирать между одной болью и другой.
В ее глазах бушевала настоящая буря. Я видел борьбу — борьбу между желанием вытолкнуть меня, унизить, заставить страдать так же, как страдала она, и той древней, животной связью, которая тянула ее ко мне, как магнитом. Я видел, как ее руки, сжатые в кулаки, разжимаются, как ее тело, прежде напряженное в ожидании отпора, слегка обмякло. Она не сказала ни слова. Она просто смотрела на меня, и в этом взгляде было все — и вся накопленная за месяцы ненависть, и тоска, и усталость от этой войны, и, возможно, та самая проклятая, неистребимая потребность, которая сводила нас с ума оба.
И тогда, не дожидаясь ни ее разрешения, ни ее отказа, я закрыл последний сантиметр между нами и прижался губами к ее губам. Это не был нежный поцелуй. Это было смешение горечи, соли, яда и той самой дикой, всепоглощающей страсти, которая всегда была топливом нашего союза. Она замерла, как будто окаменев. А потом… потом в ней что-то надломилось. Ее губы дрогнули под моими и вдруг ответили с той же яростью, той же болью, превращенной в действие. Ее руки вцепились в полы моего пальто, не то чтобы притягивая, не то пытаясь оттолкнуть. Мы стояли, сцепившись в этом поцелуе-битве, в котором не было ни нежности, ни обещаний, только отчаянная попытка доказать что-то друг другу или, может быть, самим себе — что эта связь жива, что ее нельзя убить даже таким чудовищным предательством, что мы обречены жечь друг друга этим огнем до самого конца.
Когда мы наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, она тяжело дышала, ее губы были покрасневшими и слегка опухшими, а глаза блестели в полумраке от темного возбуждения, которое я в ней всегда умел разжигать.
— Ненавижу тебя, — выдохнула она, и в этих словах была сломленная искренность.
— Знаю, — ответил я, прижимая ее к себе, чувствуя, как ее тело наливается знакомой, сладкой тяжестью, как оно отзывается на мое, несмотря на все запреты и раны. — И это единственное, что удерживает меня от полного безумия. Потому что ненависть — это хоть что-то. Это чувство. Это — связь. А я готов принять от тебя все, Алана. Даже ненависть. Лишь бы не это ледяное безразличие, в котором ты жила последние полгода.
Глава 45
Я смотрел на нее, лежащую на
