Развод. От любви до предательства - Лия Жасмин
Обратная дорога в машине прошла в почти полном молчании. Он сидел рядом, не пытаясь возобновить беседу или как-то обыграть случившееся, и я была ему благодарна за эту тактичность, которая лишь подчеркивала пропасть между нами. Он проводил меня до подъезда, ограничившись формальным, но теплым рукопожатием и словами надежды на дальнейшее сотрудничество. Я поднялась в квартиру, где царила тишина — Нелли ночевала у подруги, Вася, как обычно, у бабушки Жанны. Я скинула туфли, сняла платье, приняла душ, стараясь смыть с себя не только следы вечера, но и то тягостное чувство фальши, что сопровождало меня весь этот изысканный вечер. Но вода лишь разогрела кожу, а ум, освобожденный от необходимости держать марку, тут же бросился в самое опасное пекло.
Лежа в постели в темноте, я не могла уснуть. Но тело мое, долгие месяцы пребывавшее в состоянии аскетического онемения, загнанное стрессом, болью и необходимостью просто выживать, вдруг отозвалось не на сегодняшнее внимание, а на ту бурю воспоминаний, что поднялась внутри. Вежливое, уважительное прикосновение Зотова стало лишь спусковым крючком, который высвободил лавину других, яростных и властных прикосновений. Всплыл Игнат. Но не тот, что плакал в участке или угрожал мне в своем офисе. А тот, каким он был в лучшие наши годы. Тот, чьи руки знали мое тело лучше, чем я сама, чьи прикосновения зажигали во мне такой пожар страсти, что стирались границы между нами. Я вспоминала его ладони на моей коже, его губы, его вес, его голос, шепчущий моё имя в темноте. Эти воспоминания, когда-то бывшие источником радости, теперь были подобны раскаленным углям, которые я ворошила в своей душе, причиняя себе нестерпимую, сладкую боль. Мое тело, разбуженное этим болезненным самоистязанием, отозвалось мучительным, постыдным всплеском желания, направленным в пустоту, к призраку. Я лежала, чувствуя, как по коже бегут горячие волны, как учащенно бьется сердце, как все существо ноет от тоски по тому, что было и чего уже никогда не будет. Это была чисто физическая, животная реакция на утрату, на голод, на память о полноте, которую не могло заменить ни одно, даже самое учтивое, внимание со стороны. Я ворочалась в постели, кусая губу до крови, пытаясь подавить эту телесную измену самой себе, понимая, что даже сейчас, после всего, что он сделал, мое тело, мое сердце, какая-то самая глубинная, неистребимая часть меня все еще принадлежала ему. И это осознание было горше любой измены, страшнее любой угрозы и безнадежнее самого холодного одиночества. Игра с огнем, на которую я невольно согласилась сегодня, обернулась не соблазном нового романа, а болезненным ожогом от пламени старой, непотушенной любви, которое продолжало жечь изнутри, не давая ни забыть, ни надеяться, ни двигаться дальше. Рассвет застал меня лежащей с широко открытыми, сухими глазами, в которых не осталось ни слез, ни гнева — только леденящее, беспросветное понимание своей плененности.
Глава 43
Я еще долго сидел в полной темноте, ощущая, как внутри меня что-то огромное и черное медленно разворачивается, наполняя все существо ледяным спокойствием, за которым буря уже готова была смести все на своем пути. Я добрался до ее дома в прозрачной ночи, и в голове стучала одна мысль: Герман встретится с ней сегодня, видел то, что принадлежит мне. Я знал, что она не спит, помнил ее состояние после любого волнения, когда она часами ворочалась в постели, и это жгло изнутри. Ключ повернулся в замке с тихим щелчком, впуская меня в прихожую, где пахло ее духами, и этот запах ударил в голову, как удар. Она стояла у окна, закутанная в шелковый халат, и при моем появлении ее плечи слегка напряглись, выдавая смятение. Она знала, что это я.
Я закрыл дверь и сделал несколько шагов вперед, и теперь я видел профиль ее лица в голубоватом свете луны, и это лицо было прекрасно и недосягаемо, но в его чертах читалась усталость и внутренняя борьба. Мой голос прозвучал тихо и ровно, без ярости, что кипела внутри.
— Нууу? Ему понравилось играть в тонкого ценителя? Смотреть на тебя, делать комплименты? Он трогал тебя? Говори.
Она медленно повернула ко мне голову, и ее глаза в полумраке казались огромными и темными. Она не ответила, и это молчание было красноречивее любых слов, потому что я читал ответ на ее лице, в легком румянце на щеках. И этого было достаточно, чтобы черная туча внутри меня обрушилась ливнем безумной ревности, которая была экзистенциальным страхом перед тем, что кто-то другой может увидеть, узнать, потрогать то, что всегда было только моим.
— Скажи? — продолжил я, делая еще шаг, чувствуя исходящее от нее тепло и легкий, едва уловимый запах чужого одеколона, который сводил меня с ума. — Он касался тебя здесь? — моя рука потянулась вперед, и кончики пальцев почти коснулись ее запястья, обнаженного под рукавом, но не дотронулись, замерши в сантиметре от кожи.
Она отпрянула, и в ее глазах вспыхнул знакомый огонь, смесь страха и вызова.
— Уйди, Игнат. Ты не имеешь права приходить сюда и задавать эти вопросы. Ты сам все разрушил.
— Я имею каждое право! — мой голос сорвался наконец и прогремел в тишине. — Потому что я — тот, кто знает тебя. Знает каждую твою родинку, каждый вздох. Знает, как ты любишь, когда я целую тебя вот здесь, — моя рука рванулась вперед, и я схватил ее за плечо, чувствуя под пальцами тонкую ткань и теплое тело, — знает звук, который ты издаешь, когда полностью отдаешься, знает, где у тебя на спине есть точка, от прикосновения к
