Развод. От любви до предательства - Лия Жасмин

разошлись по комнатам, а мы мыли посуду на кухне, она, глядя на тарелку в руках, сказала: — Я сегодня получила письмо от Марики. У меня похолодело внутри. — И...? — Она написала, что уезжает в Европу. Учиться. И... попросила прощения. Не у меня. У тебя. Написала, что поняла, что была для тебя не любовницей, а лекарством от паники. И что это самое унизительное, что может быть с женщиной. Я молчал. — Я не прощаю ее, — продолжила Алана, ставя тарелку на сушилку. — Но я... понимаю. И это понимание, наверное, начало моего прощения тебя.

Она вытерла руки, повернулась ко мне. Ее лицо было спокойным. — Ты останешься сегодня? — спросила она просто. — Не для того чтобы что-то продолжить. Просто... чтобы побыть. Чтобы утром я проснулась и знала, что ты здесь. Не за дверью. А здесь.

И в ту ночь мы просто спали. В одной постели. Спина к спине. Не прикасаясь. Но это было больше, чем все наши страстные соединения за последние месяцы. Это было перемирие. Это было начало дома.

Эпилог

Прошел год. Нелли заканчивает университет и открывает свою маленькую студию дизайна при одном из маминых бутиков. Вася, окрепший и повзрослевший, с упорством, достойным лучших времен, готовится к поступлению в архитектурный. Он теперь часто бывает у меня, мы чертим эскизы и спорим о стилях.

Мы с Аланой не вернулись в старую квартиру. Мы купили новую. Просторную, светлую, с большой террасой. Выбирали ее вместе. Спорили о цвете стен и расположении розеток. Как обычные люди.

Мы не поженились повторно. Наши отношения теперь — это не штамп в паспорте. Это ежедневный выбор. Выбор быть рядом, доверять, говорить, когда трудно. Иногда мы ссоримся. Иногда боль прошлого поднимается, как старая рана в ненастье. Тогда один из нас просто говорит: «Стоп. Давай передохнем». И мы расходимся по разным комнатам, чтобы не наговорить лишнего.

Но по вечерам, когда мы сидим на той самой террасе, и она закутывается в плед, который я привозил ей из Новой Зеландии сто лет назад, а я наливаю нам по бокалу вина, наступает момент абсолютной, выстраданной тишины. Мы смотрим на закат, и наши руки находят друг друга. Не в страстном порыве, а в спокойном, глубоком знании.

Однажды она сказала, глядя на наши сцепленные пальцы: — Знаешь, а ведь эти шрамы... они уже не болят. Они просто часть нас. Как узор на дереве, которое пережило бурю. — Они делают нас сильнее, — ответил я. — Нет, — поправила она, и в ее глазах блеснула та самая, знакомая мне до боли мудрость. — Они делают нас мудрее. Потому что теперь мы знаем цену тому, что у нас есть. И что можем потерять.

Она прижалась ко мне плечом. И в этом простом прикосновении была вся наша история. Со всей болью, предательством, раскаянием и этой невероятной, непобедимой любовью, которая сумела пройти через ад и выйти из него — не такой же яркой и наивной, а более зрелой, более глубокой и безмерно дорогой.