Развод. От любви до предательства - Лия Жасмин
Постепенно, не говоря ни слова, мы разъединились, и я перевернулся на спину, уставившись в темноту потолка, чувствуя, как по моей коже струится пот, как жгут царапины на спине, как все тело ноет от усталости и этого странного, опустошающего спокойствия. Она лежала рядом, отвернувшись ко мне спиной, и ее плечи под тонким покрывалом, которое она натянула на себя, слегка вздрагивали, и я не мог понять — от сдерживаемых слез или просто от остаточной дрожи. Я не стал прикасаться к ней снова. Не стал задавать вопросы. Любое слово, произнесенное сейчас, могло разрушить этот хрупкий, временный мир, который мы нашли в разрушении всех остальных своих миров. Я просто лежал и смотрел, как ее дыхание постепенно становится ровным и глубоким, как напряжение медленно покидает ее тело, и как она, в конце концов, погружается в тяжелый, бесконечно далекий сон. И лишь тогда, убедившись, что она спит, я позволил себе закрыть глаза и последовать за ней в это забытье, понимая, что завтра нас ждет новый день, новые раны, новые слова, но что этот час тишины и этой выстраданной, грязной близости ничто уже не отнимет у нас, как не отнимет и той мучительной правды, что мы только что прожили вместе.
Глава 46
Осознание пришло не как озарение, а как тихое, неизбежное падение в пропасть, которую я сам же и вырыл. После той ночи, когда мы с Аланой вновь стали друг для другом и тюрьмой, и спасением, я понимал — дальше так продолжаться не может. Видеть, как она, сильнейшая из женщин, которых я знал, превращается в тень самой себя от этой вечной войны между нами; осознавать, что наши дети, наши прекрасные, умные дети, прячутся по углам, как испуганные зверьки, — это было хуже любого финансового краха. Я всегда считал себя стратегом, но в этой личной битве я применял тактику слона в посудной лавке, круша все, что было мне дорого, включая собственную душу.
Марику я устранил быстро и безжалостно, как удаляют некротическую ткань. Ей была предоставлена солидная сумма, билет в одну сторону и четкое понимание, что любая попытка напомнить о себе обернется полным и окончательным социальным уничтожением. Она исчезла, и я почувствовал лишь пустоту, как после удаления зуба, который долго болел. Это не было победой. Это была лишь санация поля боя.
Но главное сражение было впереди, и противником в нем был я сам. Вернее, та часть меня, что позволила гордыне, страху и глупости взять верх над любовью. Я стоял в своем пустом, слишком большом пентхаусе, смотрел на мерцающий огнями город и думал о том, что все это — стекло, сталь, вид — ничего не стоит без нее. Без ее смеха на кухне, без ее разбросанных эскизов на моем столе, без ее холодных ног, которые она всегда засовывала мне под голень, чтобы согреть. Я разрушил не просто брак. Я разрушил вселенную, в которой нам обоим было хорошо.
На следующий день я отменил все встречи. Я сел и написал письмо. Не юридическое, не деловое. Просто письмо. От мужчины к женщине. От виноватого к обиженному. Я писал о том апрельском дне в больнице, о своей беспомощности, которую я, идиот, пытался скрыть за показной деловой активностью. О том, как боялся ее тихой, уходящей в себя боли, потому что не знал, как ее лечить, и вместо того чтобы просто быть рядом, молча держать за руку, я полез решать «проблемы», как будто нашу утрату можно было залатать новыми контрактами. Я писал о мальчике, о том, что купил тогда, втайне от нее, крошечный костюмчик, и он до сих пор лежит у меня в сейфе. Я не просил прощения за Марику. Я объяснял — подло, гадко, но честно — что это была паническая попытка убежать от чувства собственной несостоятельности, от страха, что я больше не могу быть для нее тем, кем был. Я писал, что люблю ее. Что любил всегда. Что даже в самые грязные моменты этой истории мое сердце билось только для нее, а все остальное было самообманом и бегством.
Я отправил это письмо с курьером, не ожидая ответа.
Глава 47
Ответа на письмо не было. Неделю. Я сходил с ума, но держался. Я выполнял все условия ее юриста, Олега, по разделу активов. Подписывал бумаги, не глядя. Пусть берет все. Я оставил себе только небольшую долю в основном бизнесе и ту самую первую нашу квартиру, ту самую «жестяную коробку», где все начиналось. Все остальное переоформлял на нее и детей. Это не было жестом отчаяния. Это была базовая справедливость.
И тогда раздался звонок. Нелли. Ее голос был холодным, но не враждебным. — Папа. Мама... она не в порядке. Она не спит, не ест. Она просто ходит по квартире и смотрит в окно. Я не прошу тебя приехать. Я просто... сообщаю. Потому что ты все еще ее муж. И, кажется, единственный, кто понимает масштаб катастрофы. Мое сердце упало куда-то в пятки. — Я... я могу что-то сделать? — Не знаю. Но твое письмо... она его не выбросила. Оно лежит у нее на тумбочке. Помятое, прочитанное сто раз.
Я приехал, не будучи уверенным, что меня впустят. Открыла Нелли. Она молча пропустила меня внутрь. Алана стояла в гостиной, в том самом месте, где когда-то стояла елка, под которой мы с Васей собирали замки из Лего. Она была в простых серых трениках и огромном свитере, казалась такой маленькой и беззащитной, что я едва сдержался, чтобы не броситься к ней.
Она обернулась. Глаза были огромные, с темными кругами, но сухие. — Зачем приехал, Игнат? Чтобы снова все перевернуть? Чтобы сказать, что я сама виновата? — Нет, — мой голос сорвался. — Я приехал, чтобы просто побыть рядом. Если ты позволишь. Молча. Мне больше нечего сказать. Все слова уже сказаны. Остались только дела.
Она смотрела на меня долго, будто пытаясь разглядеть подлинника под слоями лжи и боли. Потом кивнула, почти неразличимо, и подошла к дивану, села, поджав ноги. Я сел в кресло напротив, на почтительном расстоянии. Мы молчали. Часы тикали. Это молчание было мучительным, но оно было честным. В нем не было ни
