Развод. От любви до предательства - Лия Жасмин

Я говорил, и слова лились из меня, как лава, горячие, обжигающие, полные темной страсти. Я притянул ее к себе, и ее тело, сначала напряженное, постепенно начинало слабеть, поддаваясь тому гипнотическому воздействию, которое я всегда на нее оказывал. Я прижал ее к стене, и мои губы оказались рядом с ее ухом, и мой шепот был полон животной похоти.

— Ты думаешь, он сможет тебя так узнать? — мои губы скользнули по ее щеке к уголку рта, ощущая под собой бархатистость кожи, которая пахла ею и чужим одеколоном. — Узнать, как ты любишь, когда я делаю тебе вот так? — моя рука скользнула под халат, коснувшись голой кожи на ее боку, и она вздрогнула, коротко вдохнув. — Узнать, что ты становишься совсем тихой, когда я целую тебя здесь? Узнать, как ты плачешь от счастья, когда мы вместе? Он этого не узнает никогда. Потому что это — мое. Только мое.

Я чувствовал, как ее сопротивление тает, как ее тело начинает отзываться на мои прикосновения, и эта реакция была для меня и победой, и самым страшным поражением. Мои руки двигались по ее телу, вспоминая каждый изгиб, и под моими ладонями ее кожа становилась горячей, а дыхание сбивалось. Я прижался лбом к ее лбу, вдыхая ее запах, и понял, что потерять ее — значит потерять часть себя.

— Я не могу, — прошептал я, и в моем голосе прозвучала беспомощность. — Я не могу позволить ему даже смотреть на тебя… Ты — моя. Даже когда ты ненавидишь меня, ты — моя. И это проклятие наше общее.

Но тогда она произнесла не те слова, которые я ожидал. Ее голос прозвучал тихо, но в нем не было страха, только горечь и презрение, смешанные с болью.

— Ты уже вырвал меня, Игнат. Ты изменил все, когда вошел в спальню к моей племяннице. Ты сумел вырвать меня, когда трахал ее в нашем доме, на нашей кровати, накануне нашей годовщины. Так что не говори мне сейчас о том, что я твоя. Ты сам разменял это право на молодую плоть. Ты сам все разорвал. И теперь твои руки на мне пахнут не мной, а ею. Все твои «знаю» и «помню» теперь грязны. Как и ты.

Глава 44

Ее слова повисли в воздухе, как гири. Они были фактом, который бил точно в цель, разрывая романтический флер безумия и страсти, которым я пытался окутать этот ночной кошмар. Я отпрянул, словно получил пощечину, и впервые за вечер не нашелся, что ответить. Потому что она была права. В ее глазах я увидел отвращение к тому, во что я превратил нас обоих.

Все это длилось, возможно, несколько секунд, но они растянулись в вечность, наполненную гулом крови в ушах и стуком моего сердца, которое, казалось, хотело вырваться из груди. И именно в из самой глубины отчаяния и самозащиты, родился ответ. Он пришел как признание, вытянутое из меня болью, которую я так долго носил в себе и которую она, как мне казалось, отказывалась видеть.

— Я искал тебя, Алана, — произнес я, и мой голос звучал хрипло и устало, без прежней напускной силы. — Полгода. Целых полгода я искал тебя в этом доме, в этой постели, в этой женщине, что носит твое имя и спит рядом со мной, отвернувшись к стене. Ты была не здесь. Ты ушла в тот самый день, когда мы потеряли его. Ты похоронила себя вместе с ним, а мне оставила только красивую, идеальную оболочку жены, матери, бизнес-леди. Ты заперлась в своей боли, как в самой надежной крепости, и даже не попыталась впустить меня внутрь. Ты думаешь, я не страдал? Ты думаешь, мне было легко? Я пытался достучаться. Цветы, ужины, поездки, разговоры. Ты отмахивалась. Устала. Занята. Дела, бутики, подготовка к этому проклятому юбилею, где все должно было быть идеально, как будто ничего не случилось. Мне нужна была не идеальная картинка, мне нужна была живая жена. Мне нужна была ты — с твоими слезами, с горем, с болью, которую мы могли бы пережить вместе. Но ты выбрала одиночество. Ты выстроила стену. А я… я остался по ту сторону. И да, я сломался. Я пошел туда, где меня хотели видеть, где на меня смотрели не пустыми глазами, а с восхищением и готовностью принять. Где меня считали мужчиной, а не тенью, бродящей вокруг неприступной крепости. Да, это подло. Да, это грязно. Но ты первая опустила шлагбаум. Ты первая объявила, что наша общая боль — это только твоя боль, в которую мне нет хода.

Я видел, как мои слова достигают цели. Ее лицо, прежде застывшее в маске презрения, дрогнуло. В ее глазах мелькнуло что-то неуловимое — может быть, воспоминание о тех месяцах ледяного молчания, когда мы лежали рядом, разделенные пропастью, ширина которой измерялась сантиметрами, но преодолеть которую было невозможно. Ее губы слегка задрожали, но она не опустила взгляд, не отступила. Она вдохнула полной грудью, и когда заговорила, ее голос был так же тих, как мой, но в нем чувствовалась сталь, закаленная страданием и принятыми решениями.

— Моя боль, Игнат, была не только моей. Она была нашей. Но я не могла… Я боялась. Боялась, что если открою дверь в этот ад хоть, он поглотит нас обоих, и мы утонем. Я пыталась сохранить хоть что-то — наш быт, детей, видимость нормальности. Да, я спряталась в работе. Потому что там были четкие правила, там был результат, там не было этой чудовищной, всепоглощающей пустоты, которая осталась внутри меня после того, как мы вернулись из больницы. Но ни одна моя ошибка, ни одно мое отступление, ни один день молчания не давали тебе права на то, что ты сделал. Между тем, чтобы отвернуться к стене, и тем, чтобы залезть в постель к девчонке, которая моложе тебя в два раза, — пропасть. Ты не поскользнулся, Игнат. Ты сделал шаг. Осознанный. Ты выбрал самый простой и самый грязный способ забыться. Ты заменил одну боль другой, а мне и нашим детям оставил, что похуже, — боль предательства. И не пытайся теперь сделать меня соучастницей своего падения. Мое молчание не было разрешением. Моя холодность не была приглашением. Это была рана, а ты в нее плюнул.

Она говорила спокойно,