Режиссер из 45г IV - Сим Симович
Нужна была встряска. Нужен был шторм.
— Дежурный, — голос Владимира прозвучал глухо, но в идеальной акустике зала каждое слово ударило хлыстом.
Оператор, молодой парень в форменной рубашке с логотипом телеканала, мгновенно развернулся в кресле.
— Слушаю, Владимир Игоревич.
— Запустить протокол «Смута-4». Локальный вброс. Регион — Урал. Тема — техногенная катастрофа на химкомбинате. Утечка токсинов. Угроза заражения воды.
Дежурный замер. Пальцы зависли над клавиатурой. В глазах техника читалось непонимание. Зачем ломать то, что работает? Зачем пугать счастливых потребителей, выбирающих новые шторы?
— Выполнять, — приказ не допускал обсуждений.
— Есть запуск протокола. Каналы дезинформации активированы. Слухи запущены через низовую сеть.
Леманский перевел взгляд на сектор «Урал». Сейчас там должно было начаться движение. Всплеск паники. Рост запросов в поисковиках (или их аналогах — телефонных справочных). Очереди за водой. Архитектор ждал хаоса, как наркоман ждет дозы. Ждал живой, неправильной, испуганной реакции, доказывающей, что общество еще живо.
На мониторе появилась красная точка. Индекс тревожности в Свердловске дернулся вверх… и тут же рухнул обратно в зеленую зону.
— Что происходит? — Владимир подошел к пульту.
— Система купировала угрозу, — растерянно доложил оператор. — Автоматически.
— Как?
— Сработал алгоритм «Доверие». Люди услышали слух, но не побежали в магазины. Люди включили телевизор. А там — прямая трансляция концерта народных танцев и бегущая строка с погодой. Информационный иммунитет подавил вирус за три минуты. Граждане решили: если «Горизонт» молчит, значит, ничего нет.
Леманский ударил кулаком по столешнице. Боль в костяшках отрезвляла.
Это был провал. Полный, сокрушительный триумф, который хуже любого поражения. Общество стало настолько управляемым, настолько зависимым от центральной иглы смыслов, что утратило инстинкт самосохранения. Люди разучились бояться без команды сверху. Если завтра начнется ядерная война, а диктор Громов скажет, что это фейерверк, народ выйдет на балконы любоваться грибами взрывов.
Золотая клетка захлопнулась. Владимир Игоревич собственноручно выковал прутья этой клетки из комфорта, безопасности и красивых иллюзий. Внутри периметра больше не осталось вызовов. Не осталось врагов. Не осталось энергии для роста.
Архитектор отошел к панорамному окну. Внизу, под пеленой низкой облачности, лежала Москва — огромный, спящий зверь, которого удалось усыпить и посадить на цепь. Огни города сливались в единое, бесконечное море света. Но этот свет был холодным.
Замкнутая система неизбежно стремится к энтропии. Второй закон термодинамики. Если не открыть форточку, если не впустить свежий воздух, пусть даже морозный и опасный, обитатели теплицы задохнутся от собственных выдохов.
Взгляд Леманского уперся в собственное отражение в темном стекле. Усталые глаза, жесткая складка рта. Человек, победивший реальность, оказался заложником собственной победы. Играть в песочнице, где все фигуры ходят строго по правилам, стало невыносимо скучно. Гроссмейстеру требовался соперник. Настоящий. Непредсказуемый. Злой.
Внутри созрело решение, пугающее своим масштабом. Если внутри страны места для экспансии не осталось, значит, границы страны должны перестать быть границами влияния. «Железный занавес» выполнил свою функцию — занавес защитил стройку века от посторонних глаз. Но теперь стройка закончена. Теперь занавес мешает.
Системный кризис стабильности требовал радикального лечения. Требовалось разбить стекло герметичного аквариума и выплеснуть содержимое наружу. Пусть советские смыслы столкнутся с чуждым миром. Пусть «Вятка-Люкс» конкурирует с «General Electric». Пусть идеология «Хребта» схлестнется с голливудским вестерном.
Владимир отвернулся от окна. Скука исчезла. В крови снова забурлил адреналин — топливо, на котором работал этот механизм из плоти и воли.
— Отменить протокол «Смута», — бросил Леманский оператору. — Игры в песочнице закончены. Готовьте машину. Едем на спецобъект «Зенит».
— Центр радиоперехвата? Ночь же, Владимир Игоревич.
— Именно. Самое время послушать, о чем молчит остальной мир.
Архитектор быстрым шагом направился к выходу. Идеальные графики на стенах продолжали светиться ровным зеленым светом, фиксируя клиническую смерть истории внутри отдельно взятой страны. Но в голове Создателя уже зрели планы по реанимации — через глобальную войну частот. Двери ситуационного центра, бесшумно разъехавшись, выпустили хозяина навстречу неизведанному.
Объект «Зенит», затерянный в густых лесах под Звенигородом, не существовал на гражданских картах. Даже на картах Генштаба эта точка обозначалась как «санаторий министерства лесного хозяйства», хотя отдыхать здесь было некому, кроме дежурных смен КГБ, слушающих дыхание планеты. Бетонный периметр, увенчанный спиралями колючей проволоки под напряжением, разрезал ночной лес грубым шрамом. Сосны, подступающие к забору, казались черными стражами, хранящими тайну эфира.
Черная «Чайка» замерла у КПП. Тяжелые створки ворот, лязгнув, поползли в стороны, пропуская автомобиль во внутренний двор, залитый мертвенным светом натриевых ламп.
Владимир Игоревич покинул теплый салон машины. Ночной воздух здесь был иным, нежели в Москве. Пахло не бензином и асфальтом, а мокрой хвоей, озоном и перегретым металлом. Над головой, заслоняя звезды, высилось гигантское поле антенн. Металлические мачты, растяжки, параболические чаши — все это хозяйство гудело от напряжения, вылавливая из атмосферы голоса врагов, друзей и нейтральных наблюдателей.
Вход в бункер скрывался за неприметной стальной дверью в основании главного административного корпуса. Лифт, скрипя тросами, унес визитера на тридцать метров под землю.
Зал радиоперехвата встретил Леманского плотной, осязаемой тишиной, сквозь которую пробивался специфический шум — шорох сотен записывающих головок, треск статики и приглушенные голоса операторов. Помещение напоминало библиотеку, только вместо книг здесь хранились радиоволны. Вдоль стен тянулись ряды профессиональных приемников «Кит» и «Кашалот». Зеленые глаза вакуумных индикаторов настройки мерцали в полумраке, создавая иллюзию присутствия тысяч наблюдателей.
Сотрудники в наушниках сидели за длинными столами, похожие на пианистов, исполняющих бесконечную симфонию шпионажа. Карандаши бегали по бумаге. Бобины магнитофонов вращались, наматывая километры чужой лжи и правды.
Владимир подошел к центральному пульту управления. Начальник смены, полковник с красными от недосыпа глазами, вскочил, опрокинув стул. Рука офицера взлетела к виску, но жест гостя остановил доклад.
— Вольно. Ситуацию докладывать не нужно. Требуется прямой эфир.
Полковник растерянно моргнул.
— Прямой эфир, товарищ Леманский? Какой квадрат? Вашингтон? Лондон? Мюнхен?
— Все, — ответ упал тяжелым камнем. — Хочется услышать общий фон. Без фильтров. Без глушения. Отключить систему «Завеса» на контрольных динамиках.
Лицо военного вытянулось. Отключение глушения внутри контура считалось нарушением протокола безопасности первой категории. Инструкция гласила: советский человек, даже в погонах, не должен слышать голос врага в чистом виде. Только сквозь спасительный треск.
— Но… это запрещено циркуляром…
— Циркуляры пишутся для подчиненных. Для руководства пишется история. Включайте.
Полковник, сглотнув, повернулся к пульту. Дрожащие пальцы легли на ряд тумблеров. Щелчок. Еще один. Стрелки индикаторов
