Режиссер из 45г IV - Сим Симович

Владимир Игоревич сидел в кресле для посетителей, сохраняя ледяное, почти скульптурное спокойствие. Архитектор даже не притронулся к стакану чая в подстаканнике. Леманский наблюдал за метаниями чиновника с интересом энтомолога, изучающего жука, попавшего в банку.

— Это диверсия! — рявкнул Антипов, останавливаясь напротив гостя. Кулак с силой ударил по стопке бумаг. — Это политическая провокация! ГУМ оцеплен конной милицией! В Свердловске толпа вынесла витрину универмага! Женщины требуют «Вятку-Люкс»! Требуют пылесос, который летает! А где министерству взять это оборудование⁈

Министр схватил со стола рекламный проспект, нарисованный в КБ «Будущее». Бумага затряслась в пухлых пальцах.

— Здесь нарисован космический корабль! Плавные линии! Хромированные детали! Сенсорные панели! А заводы выпускают баки с мотором от трактора! У промышленности нет пресс-форм! Нет пластика! Нет технологий!

Антипов швырнул проспект в лицо Леманскому. Лист спланировал на пол.

— Вы продали народу воздух, Владимир Игоревич! И теперь народ требует этот воздух в металле. Когда люди поймут, что их обманули, гнев обрушится не на телевидение. Гнев снесет министерство!

Владимир медленно наклонился, поднял проспект и аккуратно отряхнул бумагу. Движения были плавными, неторопливыми.

— Гнев уже обрушился, — голос звучал тихо, но перекрыл телефонный звон. — Люди не хотят баки с мотором от трактора. Люди увидели, как может быть. И люди больше не согласны на меньшее.

— Тогда останавливайте эфир! — взвизгнул Антипов. — Давайте опровержение! Скажите, что это… фантастика! Что это планы на 1980 год!

— Невозможно. Джинн выпущен из бутылки.

Леманский встал. Фигура в безупречном костюме нависла над столом, подавляя министра не громкостью голоса, а фактом присутствия.

— Отступать поздно. Если сейчас сказать стране, что красивая жизнь отменяется, начнутся бунты. Настоящие. Не за хлеб, а за мечту. Поэтому у министерства есть только один выход.

Владимир положил на стол папку. Тонкую, синюю, выглядящую безобидно на фоне гор министерской макулатуры.

— Что это? — Антипов покосился на папку с подозрением.

— Расчеты. И контакты смежников.

Министр фыркнул.

— Каких смежников? У нас плановая экономика! Фонды распределены на пять лет вперед!

— В папке указаны заводы оборонного комплекса, — спокойно пояснил Леманский. — Предприятия, делающие обшивку для истребителей и пульты управления для ракет. У оборонщиков есть и пластик, и хром, и нужные станки. Договоренность с Устиновым уже достигнута. Военные готовы взять заказы на гражданскую продукцию. «Вятку-Люкс» будут собирать в цехах, где вчера клепали бомбардировщики.

Антипов опешил. Лицо чиновника пошло красными пятнами. Привлечение ВПК к выпуску стиральных машин казалось ересью, нарушением всех святых устоев системы. Танки были святыней. Кастрюли — неизбежным злом.

— Это… это невозможно. Оборонка работает на безопасность Родины!

— Безопасность Родины сегодня зависит от того, сможет ли женщина купить красивое платье и нормальную технику, — отрезал Владимир. — Если быт вызывает отвращение, народ перестает любить Родину. Это аксиома.

Леманский открыл папку. Внутри лежал не только список заводов. Внутри лежал сценарий новой передачи.

— Вот второй документ. Сценарий воскресного эфира программы «Время». Тема выпуска: «Почему советская промышленность ненавидит советских женщин».

Министр побледнел. Пот выступил на лбу крупными каплями.

— В передаче планируется показать цеха, где делают уродливые утюги. Показать склады, забитые браком. И назвать фамилии ответственных. Фамилия Антипов стоит первой.

Шантаж был откровенным, грубым, беспринципным. Владимир Игоревич использовал медийный ресурс как дубину. Карьера старого аппаратчика висела на волоске. Один эфир — и Антипов превратится в политический труп, растерзанный общественным мнением и снятый разъяренным Хрущевым, который тоже любит красивые картинки.

В кабинете повисла тишина. Телефоны на секунду замолчали, словно давая время на размышление. Слышно было только тяжелое, сиплое дыхание министра.

Антипов рухнул в кресло. Кожаная обивка жалобно скрипнула. Весь боевой запал испарился. Перед Архитектором сидел не грозный «красный директор», а уставший, сломленный человек, осознавший, что старый мир с его чугунной логикой проиграл миру глянцевых образов.

— Сроки? — хрипло спросил министр, не поднимая глаз.

— Полгода, — жестко ответил Владимир. — Через шесть месяцев «Вятка-Люкс» должна стоять на прилавках. И она должна выглядеть точно так же, как в рекламе. Никаких упрощений. Никаких замен материалов. Если дизайнер нарисовал хромированный ободок — должен быть хром. Если нарисован алый цвет — должен быть алый, а не кирпичный.

— Но это же перестройка всех линий… Это адский труд…

— Зато какая будет слава, — Владимир улыбнулся, но улыбка была холодной, как блеск скальпеля. — Товарищ Антипов войдет в историю как человек, подаривший женщинам счастье. Или вылетит с треском, как саботажник. Выбор за министром.

Антипов дрожащей рукой потянулся к графину с водой. Стакан звякнул о зубы. Вода пролилась на галстук, но чиновник даже не заметил. Решение было принято. Страх перед эфиром оказался сильнее страха перед перестройкой производства.

Леманский забрал папку со сценарием разоблачительной передачи, оставив на столе только техническую документацию и контакты военных заводов.

— Сценарий пока полежит в сейфе Останкино. На всякий случай.

Владимир Игоревич направился к выходу. Массивная дубовая дверь, обитая кожей, казалась теперь не защитой, а крышкой гроба для старой экономики. Битва титанов завершилась. Телевидение победило завод. Картинка победила реальность, заставив материю прогнуться под вымысел.

У порога Архитектор обернулся. Антипов уже кому-то звонил по «вертушке», и в голосе министра звучали истеричные нотки, отдающие команды о срочном совещании с главными инженерами. Процесс пошел. Шестеренки неповоротливой машины со скрипом начали вращаться в обратную сторону, перемалывая ГОСТы ради эстетики.

Леманский вышел в приемную. Секретарши смотрели на посетителя с благоговейным ужасом. Люди чувствовали: из кабинета вышел тот, кто держит за горло не только зрителей, но и самих богов номенклатуры.

Улица Горького, умытая вечерним дождем и подсвеченная тысячами огней, казалась в этот час декорацией к фильму о светлом будущем, которое внезапно наступило раньше срока. Витрины бывшего «Елисеевского», сменившего вывеску на лаконичное, сияющее неоном слово «МЕЧТА», источали свет, от которого слезились глаза привыкших к полумраку москвичей. За бронированным стеклом, на вращающихся подиумах, жили своей жизнью вещи, еще вчера казавшиеся галлюцинацией: алые платья, хромированные тостеры, космические пылесосы.

Толпа перед массивными дубовыми дверями универмага замерла в благоговейном оцепенении. Здесь не наблюдалось давки, характерной для очередей за дефицитом. Агрессия, локти, ругань — всё осталось в прошлом, в мире серых прилавков. Люди стояли тихо, словно прихожане перед входом в храм, боясь нарушить торжественность момента громким вздохом. Лица, освещенные отблесками витрин, выглядели одухотворенными, но это