Режиссер из 45г IV - Сим Симович

В динамиках, висящих под потолком, что-то взорвалось.

Сначала ударил белый шум — яростный, колючий треск атмосферного электричества. Словно космос пытался докричаться до земли. Но затем сквозь пелену помех прорвался звук.

Это было похоже на открытие шлюзов. В стерильный, кондиционированный воздух советского бункера хлынул поток чужой жизни.

Слева, из колонки, маркированной «Западная Европа», ворвался джаз. Саксофон плакал и смеялся, контрабас отбивал ритм, от которого хотелось двигаться, а не маршировать. Женский голос пел о любви, о виски, о дожде на бульварах Парижа. Это была музыка свободы и порока, притягательная в своей расслабленности.

Справа, из сектора «Америка», гремел рок-н-ролл. Электрические гитары ревели, разрывая пространство. Энергия, заключенная в этих звуках, была первобытной, агрессивной, молодой. Там, за океаном, мир не спал. Мир танцевал, потреблял, кричал.

По центру пробивались голоса дикторов. Би-Би-Си с чопорным английским акцентом рассуждало о советской угрозе. «Голос Америки» вещал о преимуществах демократии. Немецкая волна транслировала философский диспут.

Леманский закрыл глаза, позволяя звуковой волне омыть сознание.

Контраст был чудовищным. Там, наверху, в созданной Владимиром Империи, царил уют «Вятки-Люкс» и героический пафос «Ермака». Там все было выверено, причесано, согласовано. А здесь, в эфире, царил хаос. Живой, бурлящий, опасный океан информации.

Архитектор вдруг отчетливо понял: «Железный занавес» — это миф. Дырявая тряпка. Радиоволны плевать хотели на границы, паспорта и визы. Идеи просачивались сквозь бетон. Джаз пролетал над колючей проволокой. Глушилки, работающие на полную мощность, могли лишь затруднить прослушивание, но не могли отменить само существование Другого Мира.

Ощущение собственного всемогущества, которое давила Леманского в ситуационном центре, испарилось. Здесь, перед лицом глобального эфира, Владимир чувствовал себя комендантом осажденной крепости. Крепость была мощной, стены — высокими, но осаждающие владели воздухом.

— Глушим по всему спектру, — виновато прокричал полковник, пытаясь перекричать саксофон. — Тратим мегаватты энергии! Но прохождение сигнала зависит от ионосферы. Ночью слышимость идеальная.

Владимир открыл глаза. Взгляд Архитектора стал жестким, хищным.

Оборона — это путь к поражению. Глушить — значит признавать страх. Признавать, что чужой голос сильнее, интереснее, опаснее. Советский Союз, спрятавшийся в раковину, обречен. Рано или поздно раковину взломают, или обитатель просто задохнется.

Нужно менять стратегию.

Хватит строить щиты. Пора ковать мечи.

Леманский подошел к динамику, из которого лился американский новостной выпуск. Диктор с пафосом рассказывал о «Красной угрозе».

— Выключить, — бросил Владимир.

Полковник рубанул рубильник. Тишина, ватная и тяжелая, рухнула на зал, оглушая сильнее шума. Операторы, на секунду оторвавшиеся от работы, вновь склонились над столами.

В этой тишине родилась новая доктрина. Доктрина мягкой экспансии.

Если нельзя заставить мир замолчать, нужно заставить мир слушать. Не оправдываться. Не защищаться. Атаковать. Создать такой мощный, такой яркий, такой привлекательный сигнал, который заглушит Би-Би-Си не помехами, а смыслами.

Запад гордится свободой? Останкино покажет такую свободу духа в «Сибириаде», что голливудские вестерны покажутся детским лепетом. Запад гордится потреблением? Советский дизайн из КБ «Будущее» заставит парижских модниц кусать локти.

Владимир Игоревич повернулся к выходу. Бункер «Зенит» выполнил задачу. Объект показал Архитектору истинный масштаб поля битвы. Песочница СССР стала мала. Игрок выходил на глобальную карту.

— Увеличить мощность передатчиков на внешнем контуре, — приказал Леманский, не оборачиваясь. — Готовьте отчет о зоне покрытия в Западной Европе и Северной Америке.

— Мы будем вещать пропаганду? — осторожно спросил полковник.

— Мы будем вещать Образ Жизни, — голос Владимира эхом отразился от бетонных стен. — Мы будем продавать им нашу Мечту. И они купят. У них нет выбора.

Лифт понес Архитектора вверх, к звездам и антеннам. Решение было принято. Война частот, холодная и беспощадная, переходила в горячую фазу, и первой жертвой в этой войне должна была пасть скромность. Империя готовилась к экспансии, собираясь накрыть планету колпаком своих иллюзий.

Ангар сборочного цеха особого конструкторского бюро номер один, скрытый за тройным периметром колючей проволоки и лесами Подмосковья, подавлял масштабом. Пространство здесь измерялось не метрами, а величием замысла. Под потолком, теряющимся в сплетении ферм и балок, гудели мощные дуговые лампы, заливая бетонный пол мертвенным, хирургическим светом. Воздух был плотным, пропитанным запахами авиационного керосина, спирта, холодной стали и напряжения, от которого, казалось, вот-вот начнут лопаться лампы.

В центре этого храма технократии, на гигантских стапелях, покоилось тело титана. Ракета Р-7. «Семерка». Двадцать восемь метров дюралюминия, нашпигованного электроникой, насосами и яростью, способной испепелить город на другом конце планеты.

Владимир Игоревич шел вдоль туши спящего зверя. Шаги гулко отдавались под сводами, но этот звук тонул в общем гуле завода. Архитектор чувствовал себя муравьем рядом с этим изделием, но муравьем, обладающим правом приказывать богам.

У головного обтекателя, где инженеры в белых халатах колдовали над разверстой плотью ракеты, стоял Главный Конструктор. Человек-легенда. Широкоплечий, с тяжелым, упрямым взглядом исподлобья и волевым подбородком, Сергей Павлович выглядел не ученым, а полководцем перед решающей битвой.

— Готовность изделия — сорок восемь часов, — голос Королева рокотал, перекрывая шум пневматических гайковертов. — Баллистика пересчитана. Двигатели прошли огневые испытания. Но полезная нагрузка…

Конструктор замолчал, увидев гостя. Взгляд Главного стал колючим. Здесь не любили посторонних. Здесь ковали щит Родины, а не декорации для телешоу.

— Полезная нагрузка вызывает вопросы? — Владимир подошел вплотную к столу, на котором лежал блестящий алюминиевый шар с четырьмя отростками-антеннами. Спутник. ПС-1.

— Объект перетяжелен, — буркнул Сергей Павлович. — Приходится снимать научную аппаратуру. Датчики ионизации, манометры. Ради чего? Ради передатчика?

Королев кивнул на шар.

— План был прост. Запустить. Проверить орбиту. Передать сигнал «бип-бип». Чтобы американцы услышали и поняли: мы там. Мы над головой. Этого достаточно для военного паритета.

— Для паритета — да. Для триумфа — нет.

Леманский коснулся полированного бока спутника. Металл был холодным, но Архитектор чувствовал скрытый жар.

— «Бип-бип» — это звук мыши, скребущейся под полом. Это технический сигнал. А требуется Глас Божий. Шар на орбите не должен просто пищать. Шар должен говорить.

Владимир развернулся к ракете, раскинув руки, словно обнимая стальную сигару.

— Сергей Павлович мыслит категориями баллистики. Доставить груз из точки А в точку Б. Но это — не просто транспорт. Это — высочайшая в мире телебашня. Двести километров над землей. Прямая видимость на весь земной шар.

В глазах Конструктора промелькнуло раздражение, смешанное с интересом. Технарь боролся с мечтателем.

— Телевизионный передатчик туда не запихнуть. Вес, энергопотребление. Лампы не выдержат. Спутник весит восемьдесят килограмм, а не тонну.

— Картинка пока не нужна. Нужен Смысл.

Леманский достал из кармана кассету с магнитной лентой.