Режиссер из 45г IV - Сим Симович
Владимир Игоревич наблюдал за происходящим с внутреннего балкона, скрытый от глаз посетителей тяжелой бархатной портьерой. Архитектор смотрел вниз, на торговый зал, превращенный усилиями дизайнеров КБ «Будущее» и запуганных министров в произведение искусства.
Под высокими сводами, украшенными лепниной и хрустальными люстрами, царила симфония цвета и глянца. Прилавки исчезли. Вместо барьеров между покупателем и товаром появилось открытое пространство. Вещи можно было трогать. Вещи можно было брать в руки.
Двери распахнулись. Швейцары в ливреях (неслыханная дерзость для страны рабочих и крестьян) поклонились первым посетителям. Людской поток медленно, почти на цыпочках, влился в зал.
Воздух внутри был пропитан не запахом квашеной капусты и сырости, а специально подобранным ароматом — смесью ванили, свежей типографской краски и дорогого парфюма. Владимир лично утверждал этот ольфакторный фон. Запах богатства должен был бить в нос с порога, отключая критическое мышление и включая рефлекс обладания.
Первые покупатели подошли к стенду с бытовой техникой. Мужчина в потертом пальто замер перед стиральной машиной «Вятка-Люкс». Агрегат стоял на постаменте, сияя белой эмалью и хромом. Это была та самая машина из рекламы. Оборонный завод, скрепя сердце, выполнил заказ. Танковая броня пошла на корпус, авиационный алюминий — на барабан.
Рука мужчины робко потянулась к кнопке. Палец коснулся панели. Дверца мягко открылась с сытым, дорогим щелчком. Покупатель отшатнулся, словно обжегшись, а затем улыбнулся — широкой, детской, счастливой улыбкой. Чудо было реальным. Чудо можно было купить.
Владимир перевел взгляд на секцию одежды. Женщины, еще недавно дравшиеся в ГУМе за розовые панталоны, теперь ходили между вешалками, касаясь пальцами шелка, бархата и тончайшего кружева. Министр Антипов совершил невозможное — под страхом медийной казни легкая промышленность выдала коллекцию, скопированную с лучших парижских журналов. Цвета были яркими, дерзкими. Фасоны подчеркивали фигуру, а не прятали тело в чехол.
В глазах женщин происходила перемена, страшная для идеологов старой закалки. Исчезал затравленный взгляд добытчицы. Исчезала покорность судьбе. Появлялся блеск — хищный, оценивающий, властный. Блеск Потребителя. Гражданки СССР, примеряя шляпки и перчатки, переставали быть винтиками системы. Женщины становились хозяйками жизни.
Тишину зала нарушил мелодичный звон. Это заработали кассы — новейшие аппараты, выбивающие чеки с приятным, ритмичным звуком. Музыка денег зазвучала под сводами бывшего купеческого особняка, заглушая лозунги и партийные гимны.
Леманский отошел от портьеры и направился к лестнице. Требовалось спуститься в народ. Ощутить энергию зала кожей.
Ступая по мраморным плитам пола, Владимир видел лица людей. Эти лица были прекрасны в своем незамутненном желании. Никто не вспоминал о мировой революции. Никто не думал о помощи голодающим Африки. Все мысли были сосредоточены здесь, в этом квадрате изобилия. Хотелось купить тот красный тостер. Хотелось унести домой ту коробку с печеньем, дизайн которой напоминал произведение супрематистов.
Архитектор понимал: сегодня, в этот вечер, коммунизм как идея умер. Коммунизм был заменен комфортом. Великая утопия о всеобщем равенстве в бедности проиграла конкретному счастью обладания красивой вещью.
Владимир подошел к полке с бакалеей. Взял в руки банку растворимого кофе. Жестянка была тяжелой, приятной на ощупь, выкрашенной в глубокий золотой цвет. Этикетка обещала «Вкус дальних странствий».
Леманский посмотрел на свое отражение в полированном боку кофейной банки. Искаженное лицо в металле выглядело усталым и циничным.
Режим был спасен. Бунты отменялись. Народ, занятый обустройством быта, выбором цвета занавесок и накоплением денег на «Вятку», не пойдет на баррикады. Сытый и красиво одетый человек не хочет революций. Человек хочет новый холодильник.
Но цена спасения была высока. Владимир убил душу проекта. Вместо героев, покоряющих Сибирь, рождались мещане, покоряющие супермаркеты. Вместо титанов духа появлялись рабы вещей.
— Диктатура Уюта, — тихо произнес Архитектор, взвешивая банку на ладони. — Самая мягкая и самая надежная тюрьма в мире.
К Леманскому подбежал директор магазина — молодой, энергичный управленец в модном костюме (тоже из новой коллекции).
— Владимир Игоревич! Выручка за час перекрыла месячный план! Это триумф! Люди сметают все! Склады пустеют, но заводы обещают подвезти к утру! Мы запустили маховик!
— Вы запустили не маховик, — Владимир поставил банку обратно на полку, выравнивая ряд с перфекционизмом маньяка. — Вы запустили процесс пищеварения. Теперь главное — вовремя подносить еду. Иначе зверь сожрет дрессировщика.
Архитектор направился к выходу. Вокруг кипела жизнь. Люди смеялись, шуршали пакетами (яркими, пластиковыми пакетами — еще одна новинка), обсуждали покупки. Счастье было осязаемым, весомым, грубым.
Выйдя на улицу Горького, Владимир вдохнул холодный ноябрьский воздух. За спиной сияла «МЕЧТА». Впереди лежала темная Москва, которой еще только предстояло проснуться в новой реальности. В реальности, где смысл жизни измеряется не подвигами, а диагональю телевизора и белизной стирального порошка.
Леманский поднял воротник плаща. План сработал идеально. Страна получила игрушку и успокоилась. Теперь можно было заняться настоящими делами. Но почему-то на душе скребли кошки, и привкус победы отдавал горечью того самого растворимого кофе — суррогата, заменившего настоящий напиток.
Глава 20
Главный ситуационный центр, сердцевина Останкинской иглы, в эту ночь напоминал рубку звездолета, дрейфующего в абсолютном вакууме. Стена, составленная из сотен мониторов высокого разрешения, заливала полутемный зал ровным, сапфировым светом. Здесь не было теней. Здесь не было тайн. Здесь, в цифре и графиках, пульсировала жизнь огромной страны, очищенная от хаоса, грязи и случайностей.
Владимир Игоревич стоял перед этой стеной, скрестив руки на груди. Фигура Архитектора, отраженная в черном стекле пола, казалась неподвижным монолитом.
На экранах царила пугающая, неестественная гармония.
Сектор «Экономика»: кривые продаж бытовой техники стремились вертикально вверх, пробивая потолок прогнозов. Заводы отгружали эшелоны «Вяток» и «Сатурнов». Дефицит был побежден не изобилием, а грамотным управлением желаниями.
Сектор «Правопорядок»: сводки МВД напоминали отчеты из рая. Тяжкие преступления исчезли. Уличная преступность растворилась. Граждане, занятые обустройством быта и просмотром сериалов, перестали убивать и грабить. Сытость и зрелища действовали лучше тюрем.
Сектор «Лояльность»: индекс доверия власти замер на отметке девяносто девять и две десятых процента. Это была не цифра. Это был приговор.
Леманский смотрел на идеальные графики и чувствовал, как внутри нарастает холодная, липкая тоска. В ушах звенела тишина. Не слышалось привычного треска эфира, не было авралов, не было кризисов, требующих мгновенных, жестких решений. Система работала безупречно. Система достигла точки абсолютного штиля.
Но Архитектор знал: прямая линия на кардиограмме означает смерть.
Стабильность превратилась в стагнацию. Империя, построенная на управлении хаосом, сожрала весь доступный хаос и теперь начинала переваривать саму себя. Отсутствие сопротивления среды лишало организм тонуса. Мышцы власти дрябли. Реакция притуплялась. В
