Режиссер из 45г IV - Сим Симович
Съемочный павильон номер шесть погрузился в густую, бархатную темноту, разрезаемую лишь кинжальными лучами прожекторов. В центре этого светового пятна, словно идол в языческом храме, стоял объект поклонения. Это была не ракета и не статуя вождя. На вращающемся подиуме, сияя хромом и белоснежной эмалью, возвышалась стиральная машина «Вятка-Люкс».
Агрегат, рожденный фантазией безумных дизайнеров из КБ «Будущее» всего сутки назад, выглядел пришельцем из двадцать первого века. Обтекаемые бока, космический иллюминатор из тонированного стекла, сенсорная панель (нарисованная, но выглядящая пугающе достоверно) — все кричало о роскоши. В реальности внутри красивого корпуса царила пустота. Мотора не существовало. Барабан приводился в движение вручную техником, спрятавшимся за задней стенкой декорации. Но камера не видит изнанки. Камера видит только мечту.
Владимир Игоревич расхаживал вдоль границы света и тени. Архитектор был спокоен и сосредоточен, как хирург перед операцией на открытом сердце общества. Сегодня снимался не просто рекламный ролик. Снималась инъекция желания.
На площадке, рядом с чудо-машиной, стояла Елена — прима Театра сатиры, женщина с лицом ангела и повадками светской львицы. Актриса была облачена в то самое алое платье «нью-лук», скроенное накануне. Ткань облегала талию, пышная юбка создавала силуэт цветка. Никаких халатов. Никаких бигуди. Советская домохозяйка в кадре должна была выглядеть как голливудская звезда, случайно зашедшая на кухню выпить шампанского.
— Стоп! — голос Леманского хлестнул по тишине, прерывая репетицию. — Не годится. Слишком бытово. Слишком хозяйственно.
Владимир шагнул в круг света.
— Елена, задача понята неверно. Героиня не стирает белье. Героиня не работает. Женщина наслаждается властью над техникой. Движения должны быть плавными, ленивыми. Это не загрузка грязных рубашек мужа. Это ритуал. Танец.
Леманский подошел к макету машины и провел ладонью по глянцевой поверхности.
— Касаться кнопки нужно нежно. Едва-едва. Словно клавиши рояля. Машина сделает все сама. Зрителю нужно продать не чистоту. Зрителю нужно продать свободное время. Продать чувство собственного достоинства. Показать, что стирка — это не каторга с тазом и теркой, а минутное дело между маникюром и театром.
Актриса кивнула, поправляя локон. Елена понимала задачу. Женщина сама мечтала о такой машине, прекрасно зная, что перед глазами — лишь красивая коробка из фанеры и пластика. Но верить хотелось.
— Степан, — Владимир обратился к оператору, застывшему за окуляром тяжелой камеры. — Свет. Больше бликов на хроме. Иллюминатор должен сиять как драгоценный камень. Снимать через легкий фильтр. Картинка должна быть чуть-чуть в дымке, как во сне. Эротизм потребления. Понятно?
Степан молча показал большой палец. Оператор, видевший в жизни только окопы и партийные съезды, сейчас творил магию буржуазного шика. Линзы «Конваса» любили этот фальшивый агрегат.
— Мотор! — скомандовал режиссер. — Техник, готовность вращать барабан! Начали!
Зазвучала музыка — легкий, воздушный джаз, запрещенный еще вчера, но сегодня работающий на экономику. Елена подоплыла к машине. Движения актрисы были гипнотическими. Тонкая рука с безупречным маникюром (Владимир лично проверял лак) коснулась дверцы. Люк открылся бесшумно (петли смазали маслом). Внутри лежало не застиранное белье, а шелковые блузки.
Актриса закрыла люк. Палец коснулся нарисованной кнопки «Старт».
— Поехали! — шепотом скомандовал Леманский в сторону задника.
Техник Вася, скорчившийся за декорацией, начал крутить ручку привода. Барабан ожил. За стеклом закружился пестрый вихрь шелка. Степан начал медленно наезжать камерой на вращающийся круг. Спираль. Гипноз. Вращение завораживало. Казалось, там, за стеклом, крутится не белье, а сама жизнь, становясь чище, ярче, лучше.
Елена улыбнулась в камеру. Улыбка была ослепительной. В ней не читалось усталости после смены у станка. В ней читалось счастье обладания.
— «Вятка-Люкс», — произнес бархатный голос актрисы. — Вы достойны лучшего.
Фраза повисла в воздухе. Слоганы в СССР обычно призывали хранить деньги в сберегательной кассе или летать самолетами Аэрофлота. Никто никогда не говорил советской женщине, что та «достойна лучшего» просто так, по праву рождения, а не за трудовые подвиги. Это была революция. Диверсия против аскетизма.
— Снято! — выдохнул Владимир.
Техник за декорацией перестал крутить ручку. Барабан остановился. Магия исчезла, оставив лишь фанерный ящик.
К Леманскому подошел молодой ассистент режиссера. Парень нервно теребил сценарий, оглядываясь на сияющий макет.
— Владимир Игоревич, — голос помощника дрожал. — Картинка, конечно, красивая. Голливуд отдыхает. Но… ведь это обман. Такой машины нет в природе. Заводы такое не делают. А если люди поверят?
Архитектор повернулся к ассистенту. В глазах Владимира плясали веселые, злые искры.
— Если? Люди обязаны поверить. В этом смысл.
— Но что будет, когда женщины придут в магазины и не найдут «Вятку»? Они же разнесут прилавки! Будут жалобы в ЦК! Скандал!
— Именно этого я и жду, — Леманский достал портсигар, щелкнув крышкой. — Мне нужен скандал. Мне нужна ярость. Мне нужно, чтобы миллионы советских женщин, увидев эту сказку, пришли в хозяйственные магазины, посмотрели на убогие жестяные ведра с моторами и сказали: «Я это не куплю. Я хочу то, что в телевизоре».
Владимир закурил. Дым поплыл к потолку павильона, смешиваясь с лучами прожекторов.
— Спрос рождает предложение, юноша. Это закон рынка, который Маркс забыл отменить. Мы создадим такой чудовищный, такой невыносимый дефицит мечты, что министрам придется либо уйти в отставку, либо построить новые заводы. Мы берем промышленность в заложники. И выкупом станут красивые вещи.
Ассистент смотрел на начальника с ужасом и восхищением. План был циничен и гениален. Заставить плановую экономику работать, используя человеческую зависть как топливо.
— Готовьте следующий кадр, — приказал Леманский, бросая окурок в урну. — Теперь снимаем пылесос «Сатурн». И пусть он парит над ковром. Гравитации не существует. Существует только желание купить.
Группа забегала, переставляя свет. Макет стиральной машины откатили в угол. Идол сделал свое дело. Пленка, запечатлевшая иллюзию, уже лежала в свинцовом кофре. Это была не просто реклама. Это была кассета с вирусом, который завтра вечером проникнет в каждый дом и взорвет спокойствие сонного социалистического быта. Диктатура Уюта набирала обороты, превращая воздух в самый востребованный товар.
Кабинет Министра легкой промышленности, обшитый мореным дубом и бархатом, напоминал в этот час не штаб созидания, а бункер, по которому ведется прицельный артиллерийский огонь. Телефоны на гигантском Т-образном столе разрывались все одновременно. Красные, белые, черные аппараты выли, дребезжали и захлебывались звонками. Секретари в приемной давно перестали отвечать, забаррикадировавшись от шквала жалоб и угроз.
Хозяин кабинета, товарищ Антипов — грузный мужчина с лицом, похожим на печеную картофелину, — мерил шагами пространство от
