Государевъ совѣтникъ - Ник Тарасов

Я возился до рассвета. Глаза слезились от напряжения.

Внутрь корпуса я впихнул еще один модуль — звуковой. Валик с выступами, который при вращении цеплял набор стальных проволочек разной длины, припаянных к корпусу. Музыкальная шкатулка на минималках.

Когда я закончил, передо мной стояло нечто странное. Размером с воробья, но выглядело как киберпанк-голубь, собранный на свалке. Жесть блестела в свете огня, медь хвоста отливала красным.

Я повернул ключ. Пружина сжалась с приятным щелчком.

Отпустил.

«Дзынь-трррр…»

Крылья дернулись вверх-вниз. Резко, механически, но ритмично. А внутри что-то скрипнуло и выдало серию звуков: «Тинь-тинь-тирьям…».

Это было ужасно далеко от соловьиной трели. Это звучало как умирающий модем. Но это работало.

— Живое… — выдохнул я, чувствуя глупую, детскую радость.

Я пронес его в кармане, завернутым в тряпицу. В покоях было тихо. Сиделка опять клевала носом — бесполезное существо, биоробот с функцией «сидеть».

Я поставил птицу на лакированный столик у изголовья. В пятно света от ночника. Желтый луч упал на полированную жесть, и механический воробей засиял, как маленькое сокровище.

Я завел пружину до упора и отпустил тормоз.

«Вжжжж… Тинь-тинь-тирьям…»

Крылья захлопали.

Николай открыл глаза.

Сначала он смотрел расфокусировано. Мутный взгляд, желтые круги под глазами — печать болезни еще лежала на нем. Но потом фокус нашел источник звука.

Он замер. Даже дышать перестал.

На столе, среди склянок с микстурами и грязных бинтов, сидело маленькое серебристое чудо. Оно махало крыльями, кивало головой и пело свою странную, скрипучую песню.

— Это… что? — голос его был похож на шелест сухих листьев. Губы, потрескавшиеся от жара, дрогнули в слабой улыбке.

Я сидел рядом на полу.

— Прототип, Ваше Высочество, — прошептал я. — Модель для демонстрации преобразования потенциальной энергии пружины в кинетическую энергию крыла. Ну… или просто птица. Механическая. Я подумал, что вам тут скучно лежать.

Он медленно, с усилием выпростал руку из-под одеяла. Рука дрожала. Пальцы казались прозрачными. Он коснулся латунного крыла. Осторожно, едва-едва, словно боялся, что видение исчезнет.

Пружина кончилась. Птица замерла, опустив крылья, как будто кланялась.

— Она остановилась… — в его голосе прозвучало разочарование ребенка, у которого отобрали конфету.

— Ключ, — подсказал я. — Сбоку. Три оборота.

Он нащупал крошечный ключик. Повернул. Щелк. Щелк. Щелк.

Птица ожила. Встрепенулась, запела свою металлическую песню.

Он смотрел на нее так, как не смотрел ни на один подарок в своей жизни. Ни на золотые сабли, ни на породистых лошадей. В его взгляде не было привычного мне административного восторга или научного интереса. Там была… радость.

Он заводил её раз десять. Снова и снова. Смотрел, как ходит шатун, как дрожит мембрана хвоста.

— Ты сделал её сам? — спросил он, не отрывая взгляда от игрушки.

— Собрал из мусора, — честно признался я. — Банка, детали от сломанных часов, проволока.

— Это не мусор, — серьезно сказал он. — Это… жизнь. Максим, она как живая.

Я улыбнулся в темноте.

— Механика, Николай Павлович. Чистой воды.

— Нет, — он покачал головой на подушке. — У механики нет души. А у неё есть. Ты вложил.

Меня кольнуло. Он понял. Этот четырнадцатилетний пацан, которого готовили в тираны, понял суть инженерии лучше, чем иные академики. Любой механизм — это продолжение души его создателя.

На пятый день случилось чудо, которое местные врачи окрестили «благоприятным кризисом». Они собрались консилиумом у постели: Виллие, важный, как индюк, еще пара немцев в париках.

— Гм… — прогудел Виллие, щупая пульс (который теперь был ровным). — Кровопускание было своевременным. Дурная кровь ушла, унося жар. И, разумеется, промысел Божий. Молитвы помогли.

О том, какой скандал ему устроил Николай и поддакивающая сиделка, он тактично умолчал.

Я стоял за дверью, прижимая ухо к щели, и кусал губы, чтобы не захохотать в голос.

Божий промысел? Ага, конечно. А то, что мы с Ванькой три ночи таскали ведра с водой для увлажнения и я поил его липовым цветом, пока вы спали в своих пуховых перинах, — это так, статистическая погрешность.

Хотя… Может, и был тут промысел. Промысел в том, что у мальчишки сердце оказалось как у вола, а воля к жизни пересилила вашу карательную медицину.

Николай сел в кровати.

— Бульон, — потребовал он голосом, в который вернулись командные нотки. — Куриный. Крепкий.

— Ваше Высочество, — елейно начал Виллие, — вам предписана жидкая овсяная кашица на воде…

— Я сказал бульон! — отрезал Николай. — Кашу я видеть не могу. Она… она как характер генерала Ламздорфа. Серая, вязкая и безвкусная.

Виллие поперхнулся. Врачи переглянулись. Пациент явно шел на поправку, раз начал хамить.

Выздоравливал он с пугающей скоростью. Как молодой росток, пробивающий асфальт. Через неделю он уже торчал у окна, худой, бледный, с запавшими щеками, но глаза его горели.

Я видел его в щелку двери, когда приносил дрова. Он стоял, смотрел на заснеженный плац, а рядом, на столике с микстурами, сидела моя птица.

Это стало ритуалом. Каждое утро, едва проснувшись, он заводил её. И пока он пил свои противные лекарства, птица пела «тинь-тинь-тирьям».

А потом пришла Агрофена Петровна.

— Свят, свят, свят! — запричитала старая нянька, увидев машущее крыльями чудовище. — Нечистая сила! Живая же, окаянная! Господи помилуй!

Она тянулась к птице, чтобы смахнуть её на пол, как паука, но Николай перехватил её руку.

— Не тронь, — тихо сказал он. И в этом тихом «не тронь» было столько угрозы, что старуха отшатнулась. — Это мое.

Ламздорф явился с инспекцией через день после того, как Николаю разрешили вставать.

Генерал вошел в комнату хозяйской походкой, готовый снова давить и властвовать. Он ожидал увидеть сломленного болезнью ребенка.

Николай встретил его стоя. В халате, но вытянувшись во фрунт.

— Рад видеть вас в здравии, Ваше Высочество, — процедил Ламздорф, оглядывая комнату. Его взгляд зацепился за столик. За странный, блестящий предмет.

— Что это за дрянь? — брезгливо спросил он, тыча хлыстом в сторону птицы. — Опять игрушки?

Николай сделал шаг в сторону, закрывая птицу собой.

— Это подарок, генерал.

— От кого? — Ламздорф прищурился. — Кто посмел тащить в комнату к больному железки?

В комнате повисла тишина. Николай смотрел прямо в переносицу воспитателю.

— Инженер, — ответил он. Одно слово. Но как оно прозвучало! Не «истопник», не «мужик». Инженер. С большой буквы.

Ламздорф побагровел. Он понял.

Его лицо исказила такая гримаса ненависти, что