Государевъ совѣтникъ - Ник Тарасов

— Тихо, тихо, Ваше Высочество… — зашептал я, убирая с его лба мокрую, уже нагревшуюся тряпку. — Сейчас мы систему перезагрузим. Охлаждение включим.

Я смочил полотенце в прохладной воде с уксусом, который тоже нашелся на кухне. Лицо, шея, подмышки, паховые складки. Физическое охлаждение. Магистрали надо остудить.

Он дернулся, выгибаясь дугой.

— Холодно… — простонал он.

— Знаю, Коля, знаю. Терпи. Это хороший холод.

Я приподнял его голову. Он был пугающе легким. Болезнь выжгла, высушила его, оставив только каркас из костей и упрямства. Я чувствовал каждый позвонок под своей ладонью.

— Пей, — я поднес ложку с отваром к его губам. — Давай. По капле. Как масло в заевший механизм.

Он сжал зубы. Рефлекс отказа.

— Это приказ, лейтенант, — шепнул я ему в ухо. — Главнокомандующий приказывает принять топливо.

Он послушался. Или просто инстинкт сработал. Глоток. Еще один. Половина пролилась на подбородок, но часть попала внутрь. Жидкость. Ему нужна жидкость, чтобы вымывать токсины, чтобы разжижать ту самую кровь, которую Виллие так старательно сливал в таз.

Час прошел в борьбе.

Я менял компрессы. Я вливал в него отвар ложечка за ложечкой с упорством маньяка. Я открывал и закрывал форточку, балансируя температуру в комнате, чтобы было свежо, но не холодно.

Сиделка сидела в углу, наблюдая за мной с суеверным ужасом. Для неё мои действия были дикостью. Вместо молитв и духоты — сквозняк и вода.

Николай метался. Бред его был сплошь военным.

— Максим… — вдруг четко произнес он, глядя невидящими, блестящими глазами в потолок. — Почему они не идут колонной? Линия рвется… Я не могу удержать…

Он схватил меня за руку. Его пальцы были горячими и сухими, словно ветки в костре. Хватка была слабой, но отчаянной.

— Я здесь, — я сжал его ладонь своей. — Линия держится. Мы окопались. Бруствер высокий. Никто не пройдет.

— Темно… — прошептал он. — Лампы… Почему не горят лампы?

— Горят, Коля. Мы их зажгли. Зеленый огонь, помнишь? Медь и стронций.

Он немного успокоился. Дыхание стало чуть ровнее, хотя хрипы в груди все еще пугали меня до смерти.

Я сидел на краю кровати, вслушиваясь в каждый вдох будущего «Николая Палкина», и чувствовал, как внутри меня что-то обрывается.

Я циник, айтишник, человек двадцать первого века. Я верю в науку, в доказательную медицину и в то, что после смерти гаснет свет в серверной. Я атеист.

Но сейчас, глядя на это измученное лицо, на вздувшиеся вены на висках, я поймал себя на том, что шепчу в пустоту:

— Господи, если ты есть… Ты же видишь, мы не закончили. У нас чертежи не утверждены. У нас проект газового света висит. У нас дедлайн на всю Россию, слышишь? Не забирай его. Он еще не испортился. Он еще не стал бронзовым памятником. Он живой пацан, который любит фейерверки. Не смей. Слышишь?

Я вытер пот со лба.

У него начинался кризис. Та самая точка бифуркации, когда организм решает — сдаться или вытянуть этот бой.

Я снова намочил полотенце.

— Мы еще повоюем, Ваше Высочество, — прошептал я. — Мы еще такую крепость построим, что всем чертям тошно станет. Только дыши. Дыши.

Под утро Николай открыл глаза.

— Максим, рассвело. Скоро придет Виллие, тебе нужно уходить. Он обязательно доложит Ламздорфу.

Я же снова намочил тряпку раствором воды с уксусом и обтер парня.

— Холодно.

— Терпи. И, Коля. У меня к тебе просьба. Считай, что самая важная какая только может быть. Ты выполнишь её?

— Говори, Максим.

— Когда придет врач, что хочешь делай, но не давай, чтоб он тебе пускал кровь, ставил горчичники и давал ртуть. Ни в коем случае. А не то, в следующую ночь, я уже не смогу тебя вытащить. Ты понял меня, Николай?

Он какое-то время помолчал, а потом кивнул.

— Я сделаю так, как ты сказал, Максим. А теперь уходи.

* * *

Кризис — это не точка на графике. Это вязкая, черная субстанция, в которой тонет время. Трое суток слились для меня в один бесконечный цикл, напоминающий отладку критического бага на продакшене без бэкапов.

Днем я снова надевал маску тупого работяги. Шкрябал лопатой по колосникам, таскал золу ведрами, слушал ворчание Саввы про то, что «немец совсем умом двинулся, под нос себе бормочет». Маска прирастала к лицу вместе с сажей. Но если днем я был функцией «принеси-подай», то ночью я превращался в нелегальную техподдержку жизни.

Я просачивался в покои через тот самый лаз. Пыль, паутина, сбитые колени — плевать. Главное — успеть до того, как температура снова поползет вверх.

— Пейте, Ваше Высочество… — шептал я, поднимая его голову. Шея тонкая, жилки бьются под кожей. — Ромашка — это природный антисептик. Не такой мощный, как ибупрофен, но печень не убивает.

Он пил. Верил мне и пил.

— Максим… — его губы шевелились едва слышно. — А если… если паровой котел на колеса поставить? Он поедет?

— Поедет, Коля. Обязательно поедет. Стефенсон уже чертит, и мы начертим. Только спать надо. Мозгу нужен дефрагментатор. Сон.

Это была страшная, пограничная ночь. Шум ветра за окном казался дыханием той самой костлявой старухи, что уже точила косу в коридоре. Николай горел. Его сознание дрейфовало где-то между жизнью и небытием, цепляясь за реальность тонкими, рвущимися нитями.

Я понимал: одной ромашкой и проветриванием тут не обойтись. Ему нужен был якорь. Смысл. Причина вернуться в этот холодный, душный мир, где его ждали Ламздорф и муштра.

Я склонился к его уху, чувствуя жар, исходящий от кожи, как от перегретого процессора.

— Слушай меня, Коля, — зашептал я, меняя мокрую тряпку на его лбу. — Ты не имеешь права уходить. У нас не закрыт тикет. У нас дел по горло.

Он что-то простонал, ворочаясь. Глаза были полуоткрыты, но смотрели сквозь меня, в темноту бреда.

— Ты думаешь, ты просто мальчик, которого мучают линейкой? — я говорил тихо, но настойчиво, ввинчивая слова в его воспаленный мозг. — Нет. Я видел будущее, Ваше Высочество. Я читал логи твоего правления. Там, в моем времени, о тебе написаны гигабайты текста.

Я начал рассказывать. Но это были не сказки про Иванушку-дурачка и Серого Волка. Это была политическая биография, адаптированная под восприятие умирающего подростка.

— Тебя назовут «Рыцарем Самодержавия»,