Государевъ совѣтникъ - Ник Тарасов

Три.

Я вдавил мягкий воск в щель, закрепляя свой «имплант». Воск застынет на морозе мгновенно, как цемент.

Два.

Я с нажимом вернул ствол на место. Щелк. Едва слышный звук металла о дерево.

Один.

Я провел масляной тряпкой по стволу, стирая следы своих пальцев и возможные крошки воска.

Всё. Патч установлен. Система обновлена на горячую.

— Готово, — громко сказал я, выпрямляясь. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая в виски глухими ударами. Я чувствовал, как по спине, несмотря на мороз, ползет струйка пота.

Ламздорф даже не шелохнулся. Он был уверен в своей «подготовке». Он думал, я просто туплю с пороховницей.

Я взял пистолет. Теперь он лежал в руке иначе. Правильно. Ось выровнялась. Конечно, это не снайперская винтовка, и разброс всё равно будет, но теперь хотя бы вектор силы совпадал с вектором взгляда.

Я подошел к Николаю.

Юный князь стоял, переступая с ноги на ногу, пытаясь согреться. Лицо его было бледным, сосредоточенным, но в глазах я видел тоску обреченного. Он знал, что Ламздорф не дает простых задач. Он ждал подвоха, но не знал, откуда прилетит.

— Ваш инструмент, Ваше Высочество, — официально произнес я, протягивая ему пистолет рукоятью вперед.

Наши пальцы соприкоснулись на промороженной стали. Его рука была ледяной, кожа жесткой от холода. Я на долю секунды сжал его кисть. Чуть сильнее, чем требовал этикет. Это был сигнал. Пинг.

Я наклонился к нему, делая вид, что поправляю обшлаг рукава, чтобы не мешал прицеливанию.

— Целься как обычно, — шепнул я одними губами, так тихо, что ветер тут же унес слова, но Николай их услышал. — Не правь. Я всё исправил.

Николай замер. Он вскинул на меня глаза. В расширенных зрачках на долю секунды мелькнуло непонимание, которое тут же сменилось осознанием.

Он понял.

Он не знал, что именно было не так. Он не видел кривого ствола. Но он поверил мне. Он понял, что я вмешался. Что я снова влез в код этой проклятой матрицы, чтобы подыграть ему. В этой ледяной пустыне, под надзором ненавистного генерала, у него был союзник.

Техподдержка была на линии.

Его пальцы крепче сжали рукоять. Плечи распрямились. Дрожь ушла.

Он медленно повернулся к мишени — грубо сколоченному щиту из досок с нарисованным углем кругом, который сейчас качался на ветру метрах в тридцати.

Ламздорф усмехнулся, предвкушая промах.

Николай поднял пистолет. Плавно. Уверенно. Как на чертеже. Линия руки — продолжение линии ствола.

«Давай, Коля, — мысленно взмолился я. — Не подведи мой восковой патч. Покажи ему, где раки зимуют».

Сорок шагов.

Для современной винтовки — это дистанция для плевка. Для гладкоствольного дуэльного пистолета начала девятнадцатого века — это, черт возьми, вызов. Почти лотерея. На таком расстоянии пуля — свинцовый шарик, не идеально круглый и летящий по траектории, известной одному лишь богу баллистики, — уже начинает жить своей жизнью. Ветер, температура ствола, качество пороха, дрожание руки — любой из этих факторов превращает выстрел в «молоко».

Попасть в ростовую мишень — зачет. Попасть в круг — мастерство. Попасть в центр? Это уже из области статистики и божьего промысла.

Или хорошей инженерной подготовки.

Николай замер. Он встал в стойку, которую в него вбивали годами: правым боком к цели, ноги на ширине плеч, правая рука вытянута, левая заложена за спину. Классика. Обычно в этой позе он выглядел как деревянный болванчик, напуганный окриками инструкторов. В его плечах всегда жило напряжение, в ожидании язвительного замечания.

Но не сейчас.

Я смотрел на него и не узнавал. Не было больше пугливого подростка. Исчезла зажатость. Он расфокусировал взгляд, глядя сквозь ветер, сквозь снежную крупу, прямо в черный круг, нарисованный углем на досках. Дыхание его стало глубоким. Пар вырывался изо рта облачками — вдох, пауза, выдох.

Я знал это состояние. Поток.

Когда ты пишешь код, и мир вокруг исчезает. Есть только ты, клавиатура и логика процесса. Когда ты чертишь схему, и рука сама знает, куда вести карандаш. Николай поймал этот дзен. Он был сейчас не здесь, на продуваемом всеми ветрами полигоне, под злобным взглядом Ламздорфа. Он был в своей внутренней вселенной, где существуют только идеальные линии и баллистические кривые.

Он доверял мне. Доверял моему грязному воску и микроскопической щепке, вбитой в ложе. Он знал, что что бы не хотел устроить генерал — я это исправил.

— Огонь! — лениво скомандовал Ламздорф, заранее кривя губы в усмешке.

Рука Николая замерла. Ни движения. Ствол слился с линией горизонта.

Щелчок.

Кремень ударил по огниву. Это самая противная часть стрельбы из кремневого оружия — задержка. Между нажатием на спуск и выстрелом есть крошечная, но ощутимая пауза. Вспышка на полке, пшик, и только потом — основной заряд. Многие стрелки в этот момент инстинктивно дергают рукой, сбивая прицел.

Николай стоял как гранитный монумент самому себе.

БАХ!

Выстрел ударил по ушам сухо и резко. Словно кто-то с силой разорвал над ухом лист кровельного железа. Облако грязно-белого дыма, пахнущего серой и сгоревшей селитрой, вырвалось из ствола и тут же было подхвачено ветром, поплыло в сторону, как маленький, плотный призрак.

Мы все застыли. Секунды тянулись, как резина.

Унтер-офицер, дежуривший у мишеней, сорвался с места, смешно перебирая ногами в глубоком снегу. Он подбежал к щиту, наклонился, щурясь. Потом выпрямился, словно его током ударило. Обернулся к нам, снял шапку и заорал во всю глотку, забыв о субординации:

— В яблочко! Ваше Императорское Высочество! Аккурат в центр! В копеечку положили!

Над полигоном повисла тишина. Плотная, звенящая тишина, в которой был слышен только скрип снега.

Ламздорф моргнул. Усмешка сползла с его лица, как плохо приклеенная маска.

— Не может быть… — прошептал кто-то из офицеров свиты. — Сорока шагов…

— Браво! — вдруг крикнул седой полковник, тот самый, что был на нашем снежном штурме. Он захлопал в ладони, гулко ударяя перчаткой о перчатку. — Блестяще, Николай Павлович! Блестяще!

Остальные офицеры подхватили. Аплодисменты были не жидкими, протокольными, а настоящими, мужскими. Они были профессионалами. Они знали цену такому выстрелу из такого оружия на таком ветру.

Николай медленно опустил пистолет. Дым еще вился из ствола.

Он повернул голову к нам. На его лице, обычно бледном и бесстрастном, играла улыбка. Скупая, едва заметная, одними уголками губ. Но это была улыбка победителя. Человека, который только что доказал самому себе и всему миру, что он чего-то стоит. Он поймал мой взгляд и едва заметно кивнул. «Спасибо».