Государевъ совѣтникъ - Ник Тарасов

Коля. Но не потому, что ты будешь махать мечом. А потому, что ты взвалишь на себя эту огромную, неповоротливую махину — Россию — и потащишь её на своих плечах. Ты станешь самым ответственным топ-менеджером в истории этой страны.

— Мене… джером… — выдохнул он, едва шевеля растрескавшимися губами.

— Управленцем. Хозяином, — перевел я. — Ты будешь единственным, кто не ворует. Представляешь? Вокруг будут тащить всё, что плохо лежит, брать взятки, пилить бюджет… А ты будешь стоять скалой. Ты будешь лично проверять сметы, ловить казнокрадов за руку и отправлять их чистить снег в Сибирь. Ты будешь ненавидеть ложь и бардак больше всего на свете.

Я смочил его губы водой.

— Ты наведешь порядок в базе данных, Коля. Законы… Сейчас у нас законы — это куча противоречивых указов, в которых черт ногу сломит. А ты посадишь сотни писарей, найдешь умнейших юристов, вернешь Сперанского… И ты соберешь «Полное собрание законов». Ты кодифицируешь этот хаос. Ты сделаешь так, что у Империи появится четкий, понятный интерфейс. Свод Законов. 45 томов порядка. Понимаешь? Ты — системный архитектор.

Он затих, перестав метаться. Дыхание оставалось тяжелым, но он слушал. Мой голос стал для него путеводной нитью в лабиринте горячки.

— А еще ты построишь железную паутину, — продолжал я, смачивая очередной раз тряпку на лбу. — Рельсы. Чугунные дороги, по которым поедут паровые машины. Из Петербурга в Москву. Прямо, как стрела. Ты соединишь эту страну железом и паром. Ты начнешь строить заводы, когда все вокруг будут твердить, что нам достаточно сохи и лаптей. Ты — отец русской индустриализации, слышишь? Ты инженер на троне.

Его пальцы слабо сжали мою ладонь. Рефлекс. Но я почувствовал отклик.

— И самое главное… — я наклонился еще ниже. — Ты будешь готовить свободу.

В 1810 году это слово было опасным. Но здесь, в полутьме, оно звучало как молитва.

— Ты будешь ненавидеть рабство. Ты назовешь крепостное право злом. Ты создашь девять секретных комитетов, Коля. Девять! Ты будешь искать способ разорвать эту цепь так, чтобы не взорвать страну. Ты подготовишь почву. Ты сделаешь всё, чтобы твой сын смог эту свободу дать. Ты будешь государственником до мозга костей. Ты будешь держать эту страну, не давая ей развалиться на куски, когда вся Европа будет пылать в революциях. Ты будешь тем болтом, на котором держится конструкция моста во время урагана.

Я видел, как меняется его лицо. Гримаса боли разглаживалась. Он не слышал, но его сознание слушало историю о великом человеке, и этот человек был им самим. Это давало цель.

— Но знаешь, в чем баг той версии истории? — прошептал я. — В том, что тебя там сломали. Ламздорф и прочие… Они сделали тебя суровым, подозрительным. Тебя назвали «Палкиным», потому что ты верил только в дисциплину. Ты был одинок, Коля. Чертовски одинок на вершине.

Я сжал его руку сильнее.

— Но мы здесь, чтобы это пропатчить. Мы перепишем код. Если ты выживешь… Если ты сейчас пошлешь эту смерть к черту… Мы сделаем всё это гораздо раньше. И лучше.

В его глазах, блестящих от лихорадки, на секунду проступила ясность.

— Раньше?.. — прохрипел он.

— Да. Зачем ждать тридцать лет, чтобы построить железную дорогу? Мы начертим её через пять. Зачем копить законы в пыльных столах? Мы внедрим их сразу. Мы отменим рабство не трусливо, оглядываясь на помещиков, а инженерно — так, чтобы это работало.

Я говорил горячо, убежденно, вкладывая в слова всю свою волю.

— Я здесь, Коля. Я помню чертежи. Я знаю, где лежат грабли, на которые ты наступил в той истории. Я подскажу. Я буду твоим справочником, твоей Википедией, твоим вторым процессором. Мы вырвем тебя из лап Ламздорфа. Ты не станешь солдафоном. Ты станешь Творцом. Великим Инженером Империи.

Повисла тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине. Казалось, сама Смерть остановилась послушать этот безумный бизнес-план по реконструкции России.

— Инженер… Империи… — он повторил эти слова, цепляясь за них, как утопающий за круг.

— Да, — твердо сказал я. — Но для этого надо дышать. Дыши, черт тебя подери! У тебя работы на сто лет вперед, а ты собрался откинуть копыта от простуды? Не утверждаю такой проект. Отказ.

Он глубоко, судорожно вздохнул. Потом еще раз. Воздух со свистом вошел в воспаленные легкие.

— Я… не утвер… ждаю… смерть, — еле слышно прошептал он. И уголки его губ дрогнули в слабой, вымученной улыбке.

Я почувствовал, как напряжение, сковывавшее меня последние часы, чуть отпускает. Он принял вызов. Он нашел причину. Файл «Будущее.exe» был успешно загружен в оперативную память. Теперь системе оставалось только перезагрузиться.

К утру четвертого дня мне стало ясно: он вытянул. Дыхание стало глубже, хрипы ушли ниже, а кожа перестала быть пергаментной. Он спал. Это был сон живого человека, а не кома.

Я вернулся в котельную шатаясь, как пьяный матрос. Но спать не мог. Адреналин отпустил, оставив после себя звенящую пустоту и зуд в руках. Мне нужно было что-то сделать. Что-то материальное. Доказательство того, что жизнь продолжается.

Я выгреб из своего тайника — жестяной коробки из-под чая, спрятанной за кирпичом, — всё, что успел натаскать за эти месяцы. Обломки пружин, шестеренки от карманных часов, которые Карл Иванович списал потому, что «мастер сказал — починке не подлежит».

Мастер был идиот. Или просто ленивый.

Я сел на корточки у открытой топки. Огонь давал свет, тепло и ощущение кузни.

— Ну что, Франкенштейн, соберем монстра? — пробормотал я, надевая на глаз обломок линзы от очков, примотанный проволокой к голове.

Инструменты были кустарными. Пинцет я сделал из расплющенной медной жилы, отвертку выточил о кирпич из гвоздя. Это был ювелирный хардкор.

Я взял пустую банку из-под армейских сухарей. Жесть была грубовата, но ножницы по металлу (украденные у Ерофея на пару часов) справились. Я вырезал корпус. Каплевидный, чуть угловатый, как полигональная модель в старой игре.

Крылья — из латунной пластинки. Тонкие, гибкие. Я выбивал на них перья тупым гвоздем, стараясь придать фактуру.

— Это будет не боинг, — бурчал я, подгоняя оси. — Это будет орнитоптер. Леонардо бы прослезился.

Самое сложное — механика. Мне нужно было преобразовать вращательное движение раскручивающейся пружины в возвратно-поступательное махание крыльев. Кривошипно-шатунный механизм. Микроскопический.

Мои пальцы, в той жизни привыкшие к клавиатуре и тачпаду, а теперь огрубевшие от лопаты, вспомнили что-то древнее. Моторику. Как паять плату, как менять термопасту,