Когда осядет пыль. Чему меня научила работа на месте катастроф - Роберт А. Дженсен
Уже стемнело. Здание Марра и нашу зону работ освещал желтый свет прожекторов. Слышался гул генераторов – обычный звуковой фон районов боевых действий и зон бедствия. Его дополнял шум работающих отбойных молотков и гудки приезжающих и отъезжающих самосвалов и спецавтомобилей. Я работал под этот привычный аккомпанемент, когда мне позвонила из Вирджинии моя на тот момент жена Тереза. Она была дома, вероятно в комнате нашей дочери. Тереза сказала, что трехлетняя дочурка хочет поговорить со мной перед сном.
Я не смог. Сказал Терезе, что занят и в данный момент не могу говорить, а потом продолжил обследовать лежавшее тело девочки, почти ровесницы моей дочки, лежавшее передо мной в полуразрушенной церкви рядом с руинами здания Марра. Она должна была быть дома с родителями, но судьба распорядилась иначе. Тело ее матери мы уже передали судмедэксперту, и он вот‑вот позвонит ее бабушке и дедушке сообщить, что оно найдено.
По‑моему, нет особого смысла рассуждать о том, почему моя дочь была в полной безопасности, а другая маленькая девочка умерла внезапной и страшной смертью. Наверное, в моей работе людей в первую очередь страшит своенравие катастроф. Смерть может внезапно настичь людей и лишить возможности сделать то, что они планировали или откладывали. Именно поэтому столь многие живущие мучатся горькими сожалениями о том, что не сказали покойным слова, которые могли и должны были сказать, ведь такой возможности уже не будет. Когда близкий человек очень стар, болен или находится в хосписе, у вас есть время загладить вину и что‑то исправить. Но если человек уходит внезапно, это невозможно. Уже очень давно, почти тридцать пять лет назад, я отдалился от своего отца, считая, что он не очень хороший человек, да и родителем был плохим. Тем не менее девятнадцать лет назад я попытался восстановить с ним связь. Когда я звонил, он рассказывал о вещах, которые мы могли бы делать вместе. Я преисполнился надежд. Но сам он не звонил мне никогда – это всегда приходилось делать мне. После всех этих звонков я кое‑что понял. Порой до меня доходит довольно медленно, и еще до своей попытки мне следовало понимать, что люди не меняются, но я, помимо прочего, еще и неутомимый оптимист. Я скорее попробую и ошибусь, чем не попробую вообще. Сейчас у меня нет ни малейшего желания возобновлять общение с отцом. По крайней мере, когда он покинет этот мир и возможность наладить связь исчезнет навсегда, я не буду жалеть о том, что даже не попытался.
Нам не суждено узнать последние мысли людей, попавших в катастрофу. Когда я работаю с их телами, мне остается лишь надеяться на то, что они обрели покой и не будут страдать из‑за несказанного и несделанного в их преждевременно прервавшихся жизнях. Но, к несчастью для многих, я не уверен, что это действительно так.
2. Везение и время
Это не первая необычная работа, в моей жизни бывали и другие. Например, студентом колледжа я подрабатывал в калифорнийском Бюро по борьбе с наркотиками[6], чтобы оплачивать учебу. Мы ловили крупных плантаторов марихуаны[7] и прочих наркодельцов. Для меня, студента 22 лет, это была прекрасная работа, но афишировать ее не хотелось. С одной стороны, большинство студентов терпеть не могут полицейских вообще, а уж сотрудников службы по борьбе с наркотиками – тем более. С другой – кое‑кто очень не рад потере своих многомиллионных доходов и хочет найти и убить тебя. Поэтому, когда меня спрашивали, где я был и что делал, я говорил, что подрабатывал в Службе охраны лесов или просто отдыхал на природе в глуши, стараясь сменить тему. Надеюсь, это объясняло мой неопрятный вид и припаркованный у дома зеленый пикап с государственными номерами.
Жить тогда было куда проще. Понятно, что я натыкался и на мины, и на ружья, и на собак. Но мне не приходилось иметь дело с такими воспоминаниями, как сейчас.
Надеюсь, вам никогда не доведется увидеть то, что я видел, и делать то, что я делал. Я участвовал в ликвидации последствий множества крупнейших мировых катастроф. И это не считая убийств и самоубийств, на которые я выезжал в качестве помощника шерифа еще до того, как стал заниматься похоронным делом.
Дважды в жизни я приезжал на места происшествий, каждое из которых за считаные минуты унесло от 225 до 250 тысяч человеческих жизней. Задумайтесь на минутку вот о чем: как можно подойти хотя бы к планированию работы по ликвидации последствий подобных вещей? Преимущественно этим я и занимаюсь с 22‑летнего возраста. На момент написания книги мне 55. Следовательно, 34 года я работаю со смертями.
Может показаться странным, но я верю, что у всего есть свои плюсы. Я повидал мир, поработал с рядом выдающихся людей и, надеюсь, помог великому множеству людей достойно похоронить своих близких. У меня сложился взгляд на жизнь, хоть и свойственный, думаю, очень немногим. В целом я вполне счастлив и живу полноценной жизнью, занимаясь необычной и увлекательной работой. Я знаю, что у моего жизненного пути будет конечный пункт, и, честно говоря, мне все равно, когда это произойдет. Опыт говорит мне, что над этим я почти не властен.
После моего рассказа о том, чем я занимаюсь, люди обычно изумляются и задают вопросы вроде: «Как только вы не сошли с ума от всех этих ужасов? Почему вы не в депрессии? И какого черта вы летаете на самолете, если провели столько недель и месяцев, просеивая обгоревшие обломки на местах авиакатастроф в поисках человеческих останков?»
Что ж, дело вот в чем: после всего, что я видел и делал, после многочисленных жертв и масштабных разрушений, свидетелем которых был, я просто больше не парюсь по поводу того, что не могу контролировать. Это бессмысленно. И, как правило, это позволяет мне сохранять спокойствие, когда все вокруг теряют голову. Я отнюдь не фаталист: как вы увидите, можно сделать множество вещей, чтобы сгладить последствия катастрофы. Просто, проделав грандиозный путь по темной стороне жизни, ты приобретаешь адекватный взгляд на вещи.
Итальянский ученый и писатель Примо Леви выжил в Освенциме. Возможно, он покончил с собой, не сумев переосмыслить ужасы немецкого концлагеря, а может быть, просто упал с
