Сердце Японской империи. Истории тех, кто был забыт - Венди Мацумура

Исследователи коренных народов Ив Так и К. Уэйн Янг утверждают, что чтение, которое обещает раскопку секретов, гораздо более жестоко, нежели простое игнорирование самого факта наличия таких секретов[609]. Понимание того, что везде существуют утаивание и ожидание и что хранение секретов необходимо для выживания, – глобальный вызов существующим методам и оценочным нормам производства исторического знания. Признание того, что секреты других людей – не мои, чтобы их рассказывать, во многом противопоставлено нашей дисциплинарной/дисциплинирующей исследовательской работе. Отрицание этой колониальной практики позволяет мне переосмыслить роль Ямасиро Камэкити, назначенного вести учетные книги его фермерского хозяйства, не только как субъекта, нанятого для сохранения генеалогической преемственности мелкого фермерского хозяйства, но также как хранителя секретов. Я распространяю это понимание и на свое прочтение истории борьбы за воду, которая развернулась на западном берегу Окинавы в начале 1930-х годов. Вместо старых нарративов о борьбе в Гиноване как местечковой схватке двух давних политических соперников я воспринимаю ее как продолжение ежедневной борьбы за определение, кому будет позволено диктовать условия жизни и смерти. Палимпсесты[610] колониальных городов, искаженные, как пишет Бранд, с фанатизмом, проступают сквозь поверхность. Как и следы людей, которые скрывали, ждали и временами совместно мечтали о разрушении того мира, в котором они жили[611].

Церемония как неприятие

Теоретик и литературовед Синдзё Икуо использует метафору потопа для описания того, как истории, которые не стоит рассказывать, все равно рано или поздно требуют осмысления – словно человека, испытывающего сильнейшую жажду, захлестывает целое море, заставляя его бороться за каждый глоток воздуха[612]. Он утверждает, что, когда люди сталкиваются с ситуацией потопа, их телесные нужды и желания могут быть удовлетворены, если они проглотят либо сольют эту воду. Эти неконтролируемые потоки иногда сталкивают тела одних людей с другими, кто тоже переполнен воспоминаниями, которыми нельзя делиться, но которые уже невозможно хранить в секрете. Потоп – а он все опаснее, поскольку и вода, и окружающая экосистема становятся все ядовитее по мере развития цивилизации, – уничтожает пространство и время. Это наводит на мысль о том, что мир находится в состоянии постоянных изменений, а цикл скорби и забвения сталкивается с генеалогическими императивами, требующими тотальной войны. В работе Синдзё подробно говорится о том, что структурные и символические отношения Окинавы с японской и американской империями тесно связаны с потопом, но с помощью литературных и других художественных приемов показывается, что возникновение потопа ни предопределено, ни контролируемо. Это важное вторжение на территорию, в границах которой находится воплощенная категории «Окинавы», с постоянным риском усилить колониальные стереотипы и дискурсы[613]. Его размышления о потопе отражают те моменты, когда тяжесть мира, лежащая на плечах синего клерка, становится невыносимой для всех.

Жители деревни Гинован в центральной части Окинавы, которые боролись против захвата властями города Наха их источников воды в начале 1930-х годов, понимали силу воды как целительницы, кормилицы, собирательницы, отравительницы, хранительницы прошлого и разрушительницы существующих привычных путей. Причалы, которые постоянно требовали ремонта и укрепления, поскольку все больше и больше людей и грузов отправлялись с Окинавы на кораблях, доставлявших солдат и технику в префектуру, были, безусловно, узким местом, но они также были местом, напоминавшим людям об их связях с теми, кого они так хотели вновь увидеть. Вода, протекая под причалами, соединяла береговую линию с внутренними территориями. Родники и горные ручьи были местами встреч, особенно для женщин, ответственных за сбор воды и совершавших обряды, воспевавших жизнь и оплакивавших смерть[614]. Многие из этих церемоний, продолжавших задавать ритм жизни деревни и объединявших ее жителей, вращались вокруг мунтю – родственных групп. Повседневная жизнь переплеталась с обрядами, которые были частью годовых циклов сезонов сбора урожая, богослужений в священных местах – у родников, колодцей, рощ[615]. Водоемы также выступают в качестве главных героев в местных легендах как нечто, превращающееся в рис или в другие водоемы, когда те, кто контролирует доступ к ним, щедро им делится[616]. Поэтому нет ничего удивительного, что вода стала центральным вопросом в борьбе на западном побережье острова Окинава в начале 1930-х годов.

Прежде чем перейти к конфликту, который я называю борьбой за воду в Гиноване, заглянем ненадолго в Хаэбару, деревню к юго-востоку от Нахи, родины моей прабабушки. Я читаю правые страницы учетных книг еще двух фермерских хозяйств – Тэруя (№ 77) и Накамура (№ 213) – из Хаэбару, которые были включены в проект опроса фермерских хозяйств в 1931 году. Чтение этих книг вместе с записями фермы Ямасиро в контексте борьбы за воду в Гиноване дает нам понимание, что в сельской местности продолжали выполнять обряды, несмотря на попытки префектуры их запретить. Я считаю, что это записи о сделанных пари (или ставках), что отражало и расширяло границы разрешенных расходов в условиях усиливающего контроля над тратами домохозяйств. Меры против обрядов, особенно связанных с траурными церемониями, были призваны успокоить приверженцев цивилизации, которым слишком бурные и длительные проявления радости или горя во время свадеб и похорон казались подтверждением отсталости Окинавы. Реформирование существовавших межсемейных традиций оплакивания мертвых и чествования живых было требованием к районам для получения государственных субсидий в рамках проекта экономического оздоровления, который начался приблизительно в это же время[617].

Учетные книги обоих хозяйств показывают, что, несмотря на попытки префектуры обуздать, как считалось, избыточные и длительные обряды, связанные с рождением, смертью и другими событиями, которые объединяли фермерские хозяйства, эти церемонии продолжали играть важную роль в деревенской жизни как минимум до конца 1930-х годов. Журналы учета церемониальных расходов, в которые записывались обряды, связанные с урожайными циклами, демонстрируют, насколько общинные и родственные связи оставались на первых ролях для домохозяйств, несмотря на все более усиливающийся контроль за этими отношениями. Примечательно, что оба хозяйства оплачивали услуки жрицы норо и указывали это в своих журналах. Глава домохозяйства Тэруя, Камэити, занимал в деревне самый высокий официальный пост, что не помешало ему обратиться к норо, когда его семья проходила через крайне тяжелое испытание.

За 1935–1936 фискальные годы фермерское хозяйство Тэруя увеличило свои земельные владения более чем вдвое, что очень порадовало власти префектуры. Это достижение сопровождалось опустошающей потерей. 15 сентября 1935 года Камэити и его жена Кийо потеряли свою третью дочь, Сидзуэ, которой было пять лет. Через четыре