Сердце Японской империи. Истории тех, кто был забыт - Венди Мацумура

и окинавские учетные книги позволяют нам провести еще одну линию в запутанной схеме колониального господства и его неприятия. Эта линия соединяет окинавских рабочих, вкалывавших на фосфатном производстве на Тихоокеанских островах с другими колонизированными и коренными народами, с мелкими фермерскими хозяйствами в префектуре, где бедных женщин превращали в универсальную рабочую силу, которая совмещала в себе сельскохозяйственный, оплачиваемый и неоплачиваемый труд для поддержания своей семьи на плаву, пока чиновники разрабатывали долгосрочные промышленные проекты развития, направленные на трансформацию региона и его людей в милитаризованную зону добычи сырья и войны. Что может считаться их неприятием и как эти истории следует рассказывать? Эти вопросы будут рассмотрены в следующей главе.

7. Борьба за воду в колониальном городе

Смерть Ямасиро Сатико, как и смерти кореянок и женщин-бураку, мимолетно фигурирующие в этой книге, не стоит воспринимать как трагический результат неполной интеграции или самоэксплуатации. Наоборот, она напоминает нам, что в основе формирования национального государства в середине и конце XIX века лежало введение и сокрытие колониального насилия. Как показано в предыдущей главе, судьба Сатико и тех коренных тихоокеанских островитян, кто столкнулся с разрушением их земель, водных источников и отношений внутри сообщества, взаимосвязаны, поскольку скрыты от глаз – через отрицание колониальности Окинавы, с одной стороны, и через стирание коренных общин из нарративов японской империалистической экспансии в Тихоокеанском регионе, с другой. Уточнение этих отношений позволяет увидеть непрекращающийся характер колониального насилия, который формирует отношения японского государства и капитала к его настоящим и бывшим территориальным владениям. Утверждение Лизы Ёнэямы, что конец Второй мировой войны следует рассматривать не как завершение, а как начало новой колониальной конфигурации, в основном (но не исключительно) формируемой прерогативами американского империализма, напоминает нам о важности рассмотрения империи накануне Второй мировой войны как сочетания множества империалистических сил, которые временами конкурировали, а временами сотрудничали, чтобы максимизировать выкачивание ресурсов из земель и душ, которые она поработила[603].

Данная глава фокусируется на неприятии, которое было неотъемлемой частью империалистического господства на Окинаве. Я изучила архивные материалы вроде учетных книг опроса фермерских хозяйств как исследователь, который пишет из недр образовательной системы США – страны, продолжающей массово распространять колониальное знание. Такое положение требует, чтобы все внимание было сконцентрировано на том, что я в силу обстоятельств не способна увидеть. Исходя из этого, начну с предположения, что мой империалистический взгляд на предмет фундаментально ограничивает то, что и как я могу разглядеть в этих книгах. Признание непрозрачности архивных записей является абсолютным минимумом для безэкстракционного метода.

Руководством к моей технике чтения служит работа Дионны Бранд «Синий клерк» (The Blue Clerk). Непрозрачность необходима для коррекции благоговейного отношения историков к архивам, подразумевающего, что они прозрачны и понятны для любого, кто обучен правильной работе с ними. Эта самонадеянность лежит в основе колониального желания знать, управлять и в конечном итоге потреблять, которое рассматривается на протяжении всей книги как мощный стимул для интеллектуалов, нанятых государством для создания знания о тех, над кем оно желало властвовать. Обращение к историческим данным как к окну в неизвестный мир не только чревато повторением худших побуждений людей вроде Тамуры или Хидзикаты, но также может обманом заставить даже самых благонамеренных из нас воспроизводить разрозненные, индивидуализированные миры, которые стремился возвести капитал. Фетишизация имен собственных изглаживает реальную картину того, что даже люди, которые борются против колониального правления и японского превосходства, живут в спутанных сетях социальных отношений, которые нельзя полностью постичь даже при внимательном изучении, особенно если не принадлежать к этим сообществам. Мы также можем упустить значимость людей, безымянных и безликих в архивных записях, живущих рядом с теми, кто именуется в тех же самых записях заговорщиками или революционерами. Первые предоставляют убежище, лечение, оказывают давление или даже придают смелости своим более заметным современникам. Среди них есть люди, которые надеются увидеть знак, что, возможно, не одиноки в своей мечте перевернуть мир – что на самом деле эту мечту разделяют многие.

«Синий клерк» также показывает, что некоторые тщательно работают над тем, чтобы мечты многих не разрушились, открывшись миру слишком рано. Первый разворот книги указывает на бремя, которое взвалила на себя клерк, решив охранять мечты и воспоминания людей. Она ждет знаков, которые покажут ей, в какую сторону изменится погода. Она обращает внимание на цвет неба, чувство времени, запах воздуха. Она также ждет появления холодной луны – времени, когда исчезнет тяжесть исполнения всех этих желаний[604].

Дело, соответственно, не в том, чтобы читать, как учат нас Энн Столер и другие крупные фигуры в области имперских исследований; их подход к работе с архивами укрепляет авторитет критического читателя, который профессионально настроен на особенности колониального структурирования архивов и исходит из допущения, что они (мы) могут читать их с большей аккуратностью, чем их создатели[605]. В отличие от нашей реальности, люди, насекомые, растения и цвета – все они живые на страницах архивов, в которых работает клерк у Бранд. То, что она скрывает, неизмеримо. Это «хрупкие и прекрасные» вещи, которые нужно защищать от дневного света, пока не пришло время[606].

Что особенно важно в книге «Синий клерк», так это как Бранд напоминает нам о необходимости разграничения трех одновременно протекающих процессов: работа синего клерка (меня) заключается в выявлении и утаивании всего, что слишком жестоко или слишком прекрасно для раскрытия миру; при работе автора (меня) с тем, что, как сказано выше, было обнаружено и утаено, нужно «скрести и скрести», чтобы раскрыть миры, лежащие под поверхностью; после всего этого автор (я) покрывает вощеной бумагой свой «смыслообразующий аппарат», чтобы не выдать слишком многого[607]. Каждая из этих задач представляет собой кропотливую, непрерывную работу, никогда не выполняемую в одиночку.

В этой главе важнейшая задача заключается в том, чтобы писать, отдавая должное окинавским клеркам (вовлеченным в борьбу с античерностью, лежащей в основе японского империализма, хотя они непосредственно и не несли этого бремени) и пытаясь передать то значительное, что они умышленно и инстинктивно не вносили в заполняемые ими документы вроде учетных книг опроса фермерских хозяйств. Как следует писать о том, что содержат правые страницы, имея в наличии только их, которые являются лишь малой видимой частью огромной вселенной левых страниц, непостижимой, особенно для профессиональных исследователей и разборщиков архивов вроде меня? Хотя переживания жителей Окинавы под японским правлением нельзя напрямую отождествлять с опытом синих клерков Бранд, их жизни и способы утаивания, выживания, неприятия и коллективных действий формируют мир, разрушенный капиталом. Точно так же как синие