Сердце Японской империи. Истории тех, кто был забыт - Венди Мацумура

Учетные книги и их молчание

Под именем Сатико в учетном журнале рабочего времени с сентября 1938 года до окончания опросного года в феврале 1939 года – пустое пространство без каких-либо комментариев. Эта колонка осталась, несмотря на ее смерть в августе 1938 года. Вместе с пустотой в колонках Цуру после ее отъезда в апреле и Камэкити после его болезни в декабре, не говоря уже о постоянном отсутствии безымянной старшей дочери. Пустота, которая отметила уход Сатико из этого мира, становится особенно выразительной из-за ее продолжающегося присутствия в учетных книгах и подчеркивает особую боль, которую опрос наносил участникам. Поскольку ежедневное внесение данных было одним из условий участия в опросе, те, кто остался, должны были вновь и вновь переживать смерти, отъезды и болезни своих близких, заполняя или оставляя пустыми формы, которые были полезны Министерству сельского хозяйства и торговли, но совершенно не учитывали чувства людей. Эти формы также неспособны передать ту полную жизнь, которой Сатико, возможно, жила за пределами своего дома. Отношения, которые у нее сложились в школе, в комнатах, где плели панамы, или у колодца, где она ежедневно набирала воду для дома, – все это остается за рамками и мешает нам представить спектр чувств, которые испытывала Сатико до конца своей короткой жизни.

Пустота в журнале рабочего времени 1938 года будто оживляет предыдущие данные – кажется, что многочисленные часы зафиксированного в них времени вот-вот хлынут через край – и вызывает дурное предчувствие. Перед нами не что иное, как наглядное доказательство переработок и эксплуатации, напрямую связанных с этой конечной пустотой. Я вижу в появлении здесь Цуру, заменившей свою старшую сестру Сатико, еще один виток переработок, недоедания и недооцененности. Проследить ее дальнейшие рабочие часы не представляется возможным, поскольку фермерское хозяйство Ямасиро было убрано из опросного проекта в полном составе. Их крах был непоправим и, соответственно, не представлял интереса для министерства, которому требовались лишь фермерские хозяйства, достаточно устойчивые, чтобы вести дела или хотя бы предоставлять достоверную информацию. Которые потом становились лишь частью массива статистических данных, доступных министерским чиновникам и ученым-социологам и служивших материалом для широкого спектра умозаключений, включая, например, утверждение, что окинавцев не стоит рассматривать в качестве аграрных переселенцев на Бабелтуап, поскольку им не хватает желания и способностей переделать себя в образцовых японских колонизаторов.

Как и было задумано, еще труднее увидеть, что государственная политика по приданию большей привлекательности стабильным, разрозненным фермерским хозяйствам шла рука об руку с девальвацией существующих товарищеских и общинных отношений и объединений, которые были незаменимы для фермерских хозяйств на Окинаве для противостояния растущим вызовам социального воспроизводства. Конечно, никто не стремился превратить фермерские хозяйства в нуклеарные семьи, полностью отрезанные от других, но от их основных членов ожидалось, что свое свободное время и ресурсы они будут посвящать официальным или полугосударственным объединениям, таким как патриотические молодежные группы, женские организации или местные сельскохозяйственные ассоциации, которые должны были направлять энергию сельских жителей в сторону одобренных государством структур, позиционировавшихся как центры взаимопомощи, необходимой для полного включения в японское общество. В результате этого процесса чувство причастности к нации должно было стать основной формой объединения, и патриархальная семья превращалась в ее основополагающий строительный блок. На Окинаве опросный проект был контрреволюционным инструментом, чья функция заключалась в ликвидации неподконтрольных социальных и экономических объединений, которые были крайне эффективны в противодействии попыткам сахарного капитала материковой Японии отделить производителей от их средств производства: не общинность, которую превозносил Тамура Хироси, но что-то более близкое к коммунизму[599].

Для представителей империи, таких как Янаихара и Тамура, жизни людей вроде Ямасиро Сатико ничего не значили – всего лишь мусор, оставшийся после краха фермерского хозяйства, труд которого рассматривался как вспомогательный[600]. Поощрение ежедневного самоконтроля, требовавшего от окинавских мелких фермерских хозяйств резко сокращать расходы на церемониальные события, общение и предметы первой необходимости, чтобы доказать свою ценность в качестве японских подданых, немало сделало для порождения настроений у политических деятелей и колониальных интеллектуалов, в конечном счете приведших к такому геноциду, что Битва за Окинаву выглядела естественным, хоть и ужасающе жестоким исходом кровавой войны, которой нельзя было избежать во имя спасения нации. Как уже говорилось в этой главе, характер их работы носил глобальный масштаб, и натурализация колониального правления на Окинаве напрямую связана с аналогичными процессами, которые государство проводило в Тихоокеанском регионе.

Это колониальное мышление, которое со временем только усугублялось, лежало в основе заявления губернатора Симады, опубликованного в ежедневной газете Okinawa Shimpō 12 февраля 1945 года – за месяц до начала Битвы за Окинаву в марте 1945 года, – мыслимого, произносимого и печатаемого, и выставленного на всеобщее обозрение[601]. Названное без обиняков «Сокращение населения префектуры вдвое до 300 000», оно предлагало создать бюро, которому было бы поручено сократить численность населения вдвое в течение следующих ста лет. Его процитировали следующим образом: «Вообще, плотность населения префектуры [Окинава] является проблемой в плане достаточности средств существования для ее людей. Пока не будут сделаны корректировки, решение будет сложным. Представляется целесообразным сократить численность населения префектуры вдвое: с 600 000 до 300 000 человек». Какие меры геноцида предпримет правительство, где будут проведены эти сокращения и что будет признано удовлетворительным результатом – на эти вопросы ему так и не пришлось ответить. Вторжение союзников на острова в следующем месяце, через год после налетов США на Палау, освободили его от необходимости представлять конкретные планы реализации своего видения[602].

Тем не менее в следующей главе будут затронуты данные о значительных платежах в пользу норо и юта, которые содержатся в учетных книгах некоторых фермерских хозяйств: из них можно сделать вывод, что социальные отношения, в которых главенствовали женщины, обладавшие определенной степенью власти над духовной жизнью общины, были возобновлены или же никуда не исчезали изначально. Их мимолетные появления в колониальных записях в конце 1930-х годов служат напоминанием, что архивы – это места полемики и что люди также являются создателями и хранителями знаний. Несмотря на строго заданный формат и бесконечные повторы, учетные книги содержат следы отчаянной борьбы, которую местные сообщества продолжали вести против политики, которая всех их в совокупности считала отбросами. Как участие «Таки сэйхи» в глобальном фосфатном производстве связывало колониальное господство, которое ощущали на себе корейцы и бураку, работавшие на фосфатной фабрике в Хёго, с плантацией компании в Кимдже и с корейскими работниками, с именами и без, трудившимися на ферме Ихары в деревне Коё, так