Сердце Японской империи. Истории тех, кто был забыт - Венди Мацумура

недели после смерти Сидзуэ умерла ее младшая сестра, младенец, родившийся в конце июня 1934 года. Мы узнаем о смерти младшей сестры Сидзуэ, чье имя никогда не упоминалось в учетных книгах, из записи в журнале церемониальных расходов, сделанной 15 ноября 1935 года: «[Сидзуэ] умерла семь недель назад, но спустя четыре недели после ее смерти умер еще один человек». Оплакивание одной дочери было прервано необходимостью внести запись о смерти другой.

Информация в учетных книгах о том, какое влияние эти смерти оказали на хозяйство, весьма скудна. Но мы видим их отпечатки в записях о расходах на сакэ, благовония, рис, мясо и тофу, которые вносились регулярно, начиная с 15 сентября, дня смерти Сидзуэ. После этого регистрируются расходы на еженедельные поминки параллельно с другими ежегодными церемониями. 16 октября, всего через два дня после смерти младшей сестры, мы впервые видим запись о 50 сэн, уплаченных жрице норо. 23 ноября была произведена очередная выплата, на сей раз – в размере 80 сэн. Несмотря на экспроприацию правительством Мэйдзи земель норо и их поголовное отстранение от политических постов в правительстве, они продолжали оставаться важным источником утешения для скорбящих семей[618].

Фермерское хозяйство Накамуры, находившееся в районе Цукадзан, также деревни Хаэбару, в социально-экономическом плане сильно отличалось от фермы Тэруи. Будучи фермерами-арендаторами, крайне зависевшими от сахарной промышленности, они принимали экономические решения в зависимости от постоянно меняющейся цены сахарного тростника и от возможности коммунальной фабрики по производству сахара, управлявшейся деревней, приобретать их урожай. Что у них было общего с семейством Тэруя, так это высокая доля социально-воспроизводимых трат на церемониальные расходы. Они тоже понесли много потерь в 1930-е годы.

В опросных книгах за 1932 год указаны пять членов семьи Накамура: глава хозяйства Накамура Масао (28 лет), его жена Уси (24 года), его мать Камадо (64 года), старший сын Кэнта (4 года) и племянник Моритоку (10 лет). Безымянная младшая сестра Масао появляется в книгах в последующие годы, и на нее вместе с ее невесткой Уси приходится большая часть оплачиваемой работы, в основном в ткацком деле. Остальными основными источниками денежных доходов семьи были участие в опросе, что приносило им 25 иен в год, и денежные переводы с Гавайев от неназванного человека или людей. Еще была единовременная выплата после переезда Масао в 1939 году на только что оккупированный остров Хайнань для работы на военных.

Как и учетные книги семьи Тэруя, записи семьи Накамура раскрывают значительные финансовые расходы, сопровождавшие празднования дней рождений и годовщин, оплакивания смертей и участие в общинных сборах урожая и других церемониях. Сюда всегда включались затраты на покупку мяса и сакэ, которые были желанными дополнениями к их обычному меню из риса, батата, лапши сомен, ячменя, тофу и соевых бобов. Очень часто данные события были единственными поводами, когда семья могла позволить себе свинину или козлятину. Хозяйство также периодически платило норо, и однажды была выплата юта (шаманке). Несмотря на то что невозможно сказать, почему в феврале 1932 года они обратились к юта, неоднократная оплата услуг норо указывает на то, что система мунтю процветала в Цукадзане. Трудно переоценить важность мунтю в укреплении связей в семье и, если смотреть шире, в целом районе. Празднества и торжества мунтю требовали, чтобы все собирались и платили дань уважения священным местам, включавшим надгробия, колодцы, родники и деревья в районе или за его пределами – в зависимости от того, откуда пришли их предки. Записи о платежах норо вместе с исчерпывающими пометками о церемониях мунтю прекращаются в 1940 году, когда Масао уехал на Хайнань, нанятый на работы японской армией. Их заменили пожертвования двум главным синтоистским святыням в префектуре: храмам Наминоуэ и Окинава[619].

Хотя из этих колониальных учетных книг невозможно сделать однозначные выводы о жизнях членов обоих хозяйств, включая их религиозные убеждения, примечательно, что выплаты норо неоднократно были в них указаны. Нетрудно заметить, что мир, ценивший жрицу норо за ее духовную роль в деревенской общине, во многом основанной на родственных связях мунтю, продолжал оставаться нетронутым во времена кардинальных экономических и политических изменений, вызванных развитием инфраструктуры и милитаризацией. Рассматривать это как неприятие ассимиляции, отстаивание местных традиций и духовных лидеров или как признак чего-то еще можно было бы, обладая ситуационным знанием[620], которого у меня нет[621]. Несмотря на все, государственные кампании со времен Мэйдзи, направленные на ослабление политического влияния норо и их материальной базы путем ликвидации их официальных религиозных функций и изъятия земель, находившихся у норо в безраздельном владении, их социальную роль не удалось полностью стереть или скрыть, даже в тех документах, которые были призваны привить научную рациональность земледельцам Окинавы. Возможно, это было связано со значимостью для хронически бедных фермеров церемоний, которые проводили норо, или, если делать выводы, опираясь на труды колониального чиновника и исследователя Тамуры Хироси, их существование могло даже приветствоваться до тех пор, пока общинность не превращалась в коммунизм[622]. Какими бы ни были причины, но мир, который ценил содействие юта и норо, оставался неизменным, даже для мелких фермерских хозяйств, которые государство считало наиболее подходящими участниками в контрреволюционном, а на Окинаве и колониальном, проекте Министерства сельского хозяйства.

Монополистический капитал в Гиноване

Представители империи, относившиеся к жизням молодых девушек вроде Сатико и Сидзуэ как к мусору, тем не менее вновь подтвердили стратегическую ценность Окинавы, финансируя проекты развития инфраструктуры, которая должна была обеспечить милитаристские амбиции стать гегемоном в Тихоокеанском регионе. Власти префектуры работали с финансовыми институтами типа Японского ипотечного банка для наращивания пропускной способности порта в Нахе, поскольку они поощряли миграцию окинавцев в качестве переселенцев на Палау, Сайпан и другие Тихоокеанские острова, где могли создавать прибавочную стоимость для монополистического капитала и строить военную инфраструктуру для приближающихся войн[623]. Отремонтированный и расширенный порт Наха, наряду с портами на восточном побережье острова, объединил острова Сакисима и Дайто в стратегический узел, обеспечивающий военные задачи по продвижению на юг и защите материковой Японии[624]. Эти порты соединяли Окинаву с военными объектами на Тихоокеанских мандатных территориях для поддержки планов по оккупации Юго-Восточной Азии[625].

На фоне этого агрессивного военного строительства политики начали строить планы на превращение Нахи в «культурный город»[626]. Его привилегированное положение в расширяющейся империи имело серьезные последствия для жителей. Рост арендных ставок, расчистка окрестностей, борьба с увеселительными кварталами и их влиятельными сутенершами сопровождали приведение в порядок дорог, ремонт порта и прочие капиталоемкие