Сердце Японской империи. Истории тех, кто был забыт - Венди Мацумура

Длившееся десятилетиями присутствие окинавцев и японцев на богатых фосфатами и никелем Тихоокеанских островах, не говоря уже о тысячах, поселившихся в «житнице» абаки[536], филиппинском регионе Давао, усугубили дальнейшее разграбление коренных народов, корни которого, как указывали Свон и Банивануа Мар, уходили в расистские представления и практики античерности и антиаборигенности[537]. Таким образом, создание «Правительства южных морей», управлявшего территориями Южного Тихоокеанского Мандата, должно рассматриваться не как начало японской поселенческой колониальной политики в регионе, но, скорее, как исполнение желаний Кобаяси о монополизации Японией прибылей от полного опустошения общин коренных народов. Империалистические амбиции государства начали зашкаливать, когда оно стало равноправным партнером Соединенных Штатов и Австралии, которые после Первой мировой войны вывели на мировую арену собственные, хорошо отточенные практики юридически санкционированного геноцида.

Как объясняет Банивануа Мар, мандатная система, обсуждавшаяся на Парижской Мирной Конференции, напрямую связана с более ранними формами разграбления коренных народов, геноцида и колониального правления переселенцев. Последнее существовало в «концептуальной правовой системе, созданной судьей Верховного Суда США Джоном Маршаллом в его трилогии по так называемым делам народа чероки[538]», установившим «фактически постоянное опекунство, [которое] запустило широкомасштабные и далеко идущие процессы ассимиляции, отъема земель и отказа в гражданских, политических и экономических правах коренным народностям Америки, представляя все это как акт невиданной прежде заботы»[539].

В отличие от обещаний права наций на самоопределение, которые всю дорогу звучали на Парижской конференции, жителям островов, отнесенным к мандатам класса «С», было отказано в праве называться нациями, поскольку коренные народы «были признаны слишком дикими, необразованными и далеко живущими, чтобы предоставить им сколь-нибудь значимую автономию»[540]. Банивануа Мар утверждает, что «такой подход спас новую эру империализма от эпохи заката», позволив новым колониальным державам – Японии, Австралии и Новой Зеландии – еще больше усилить контроль над островами, где тысячи их подданных и так уже селились и работали по контрактам с конца XIX века[541].

После того как в Париже острова были передали под управление Японии, японские колониальные власти решили, что около 50 000 человек коренного населения, которые теперь жили под правлением Нанъётё (Правительства южных морей, учрежденного для управления новыми тихоокеанскими территориями), не заслуживают достаточного доверия, чтобы работать на островных рудниках. Более того, государство финансово поддерживало привлечение и переселение рабочих с Окинавы и из тех префектур, которые продемонстрировали успехи в отправке большого количества трудовых мигрантов в первые 15 лет ХХ века[542]. Милитаризация их родины, сражения на Тихом океане, включая битву за Окинаву, и последствия всего этого показывают нам, что усилия окинавских рабочих по уничтожению мира Банаба не могли обеспечить им и их семьям достойную жизнь или смерть.

Поселенцы и колонисты: тихоокеанские сообщники

Ученые, работающие за пределами окинавских или японских исследований, поднимают вопрос о сговоре. Интервью Маки Миты с жителями Палау, которые застали времена японского правления на архипелаге, показывают, что многие из них отмечали явные различия между японскими и окинавскими поселенцами[543]. Например, Мечас Очоб Джиракед (родилась в 1928 году), проживавшая в Короре, городе, который японцы сделали административным центром мандатных территорий в 1921 году, вспоминала, что территориальное разделение города по этническим группам – окинавцы и корейцы жили в переулках вдали от главной улицы с магазинами и административными зданиями – подтверждало ее подозрения о расколе между разными группами[544]. Рубак Сантос Нгирасечедуи (родился в 1923 году), посещавший колониальную среднюю школу в Короре, рассказывал, что окинавские дети, которых он встречал в своей молодости на спортивных соревнованиях и на стройках, «были бедными и вынуждены были помогать своим родителям, чтобы выжить, как и мы»[545]. Интервьюируемые также вспоминали боль, которую испытывали, когда их окинавские друзья обзывали их томинами (дословно – «островитянин», использовалось в качестве оскорбления по отношению к жителям Палау и остальным островитянам). В ответ же они обзывали окинавцев рюкюдзинами (дословно – «рюкюсец», но в данном контексте слово означает оскорбление, призванное подчеркнуть их неполноценность по сравнению с японцами)[546]. Эти слова, причинявшие боль, усиливали различия между всеми ними, навязанные поселенческим колониальным правлением, и укрепляли, как сказала бы Уинтер, колониальное мышление[547].

Дабы не пренебречь структурным аспектом ввиду важности аспекта межличностного при формировании эмоционального восприятия, исследователи истории Тихоокеанского региона и его островных жителей делают предположения, необходимые для понимания позиции, которую окинавцы занимали в Микронезии. Они оспаривают набирающую популярность в окинавских и японских имперских исследованиях тенденцию концентрироваться в первую очередь на дискриминации окинавцев на трудовом рынке мандатных территорий. Например, в «Культурах поминовения» (Cultures of Commemoration) Кит Камачо говорит о необходимости большего количества научных трудов, которые бы рассматривали Марианские острова (и Тихоокеанский регион в более широком смысле) как места контактов и обмена между колониальными, коренными и переселившимся популяциями, и вторит призыву Гари Окихиро уделять внимание отношениям между колониальными и коренными народами «в обеих Америках, Азии и Тихоокеанском регионе»[548]. Проект Камачо, направленный на объединение этих сложных геоисторий при рассмотрении вопроса о том, как народ чаморро сегодня помнит и чтит войну, одновременно и ставит во главу угла самих чаморро, и помещает их в более широкий тихоокеанский контекст. Он отделяет Японию от Окинавы, но объединяет окинавцев и корейцев как работников, занимающихся физическим трудом, не обращая внимания на их различия или общие интересы. Анализ роли, которую поселенцы с Окинавы сыграли в грабеже других коренных народов, должен быть в центре внимания, если мы хотим в полной мере оценить пособнический характер охранения культурных практик и обычаев, которые повсюду укрепляли японское господство.

Слишком детерминированный характер японского дискурса в отношении Окинавы крайне затрудняет освещение вопроса соучастия с практической и политической точек зрения. Журналисты, интеллектуалы, предприниматели, бюрократы и политики яростно доказывали, что положение Окинавы как «ада саговых пальм» в середине 1920-х годов – исключительное состояние, в котором остров оказался из-за своей изоляции, культуры и сложившихся обстоятельств, при этом категорически отрицая роль полувекового колониального правления в обнищании живших там людей. На самом деле, превращение Окинавы после аннексии в регион, специализировавшийся на производстве сахара, привело к тому, что мелкие фермеры не смогли пережить урона, который был нанесен экономике их домохозяйств обвалом цен на сахар на мировом рынке. Тысячам из них не оставалось ничего иного, как отправить кого-то из своей семьи на новые мандатные территории в качестве поселенцев. 53 000 мужчин