Сердце Японской империи. Истории тех, кто был забыт - Венди Мацумура

и женщин из регионов Окинавы, где производился сахар, составлявших основу поселенческой колониальной экономики и ее обширной военной инфраструктуры – более половины от всей японской рабочей силы на островах, – переехали на Тихоокеанские острова после изгнания из родных мест.

Так называемые эксперты вроде Янаихары Тадао, заведующего кафедрой колониальной политики в Токийском имперском университете и самопровозглашенного сиониста, оправдывали переезд десятков тысяч людей, подавляющее большинство из которых были мужчинами, по многолетним контрактам на подмандатные острова с помощью довольно специфического понимания миграции[549]. В эссе, опубликованном в сборнике под названием «Проблема труда в области совместного процветания в Южных морях», он опустил причины, массово побудившие рабочих с Окинавы переехать на острова, и направил всю свою энергию на объяснение того, почему они были особо желанны в качестве рабочей силы в Южных морях: «Окинавцы весьма энергичны в тропических условиях региона и доказали свою выносливость и стойкость. По этой причине они очень хорошо подходят для использования в качестве поселенческой колониальной рабочей силы»[550]. Он настаивал, что, в отличие от тайваньских трудовых мигрантов, они были всего лишь отсталыми субъектами по сравнению с нормальными материковыми японцами.

Предубеждение Янаихары становится наиболее очевидными, когда он, восхваляя работоспособность окинавцев в тяжелых условиях, говорит о проблеме, которую рассматривает как потенциальную угрозу имперским проектам: «Уровень жизни жителей Окинавы ниже, чем у жителей материка. Они культурно отсталые и активно употребляют сётю[551] и другие алкогольные напитки[552]. Он сетовал, что их поведение привело к тому, что местные начали называть их японскими канаками, с пренебрежительной коннотацией, относящейся к каролинцам, которые были не так долго под колониальным правлением, чтобы стать такими цивилизованными, как чаморро[553]. По его мнению, причины такого прискорбного положения дел крылись в неразумном ведении домашнего хозяйства. Янаихара критиковал окинавских поселенцев на подмандатных островах за то, что они, в ущерб своему уровню жизни, финансировали бесполезные обычаи и привычки своих близких в префектуре: «Значительная доля денег, которую они отправляют домой, тратится на сооружение надгробий и другие бесполезные вещи»[554]. Он считал, что для легитимизации поселенческого колониального проекта было проблематично, что он осуществлялся группой людей, чей вклад в него был сомнителен, но труд – необходим. Отрицание колониального насилия, выраженного в проводимой языковой политике, образовании, земельных реформах, запретах на погребальные обычаи и другие традиции на Окинаве, которое сформировало его – и других экспертов – отношение к окинавцам как к не заслуживающим доверия поселенцам, шло рука об руку с отрицанием абсолютно такого же насилия к сообществам тихоокеанских островитян на мандатных территориях. На примере острова Бабелтуап[555] я покажу эти взаимосвязи.

Политика ossuopower положила начало контролю японского императорского военно-морского флота над островом Бабелтуап[556]. Проект ВМФ по определению участков земли, которые могли бы быть использованы под деревенские кладбища, стартовал задолго до того, как Правительство южных морей начало составлять земельный кадастр острова в 1926 году. Отчет «Археологические исследования малых дорог Палау», выполненный по заказу регионального отделения инженерных войск армии США и опубликованный Институтом ресурсов Палау в 2005 году, подтверждает попытки японского государства контролировать останки жителей Бубелтуапа через запрет общинам следовать многовековой традиции погребения родных на каменных плитах, называемых odesongel[557]. Такое вмешательство в погребальные практики было атакой на клановые и родовые отношения[558]. Государственное разрушение этих отношений продолжается по сей день: исследователи Института ресурсов Палау пытаются защитить священные и важные культурно-исторические сооружения и места раскопок от уничтожения, которым грозит расширение военной инфраструктуры США на острове. Из-за того, что так много было уничтожено в ходе Второй мировой войны, исследователи, готовившие доклад, регулярно ссылались на письменные работы Хидзикаты Хисакацу, первого японца, приехавшего на Палау ради изучения местных мифов и легенд. Хидзиката мечтал найти на острове «примитивное общество». Источником финансирования его поисков служила заработная плата, которую он получал от Нанъётё за преподавание столярного мастерства в государственных начальных школах, построенных на подмандатных островах для обучения детей коренных народов японским традициям и языку[559]. После своего пребывания на Палау Хидзиката был нанят как гражданское лицо Императорской армией на Борнео, где служил исследователем и консультантом в начале 1940-х годов[560]. Японские колониальные исследования продолжились в виде археологических исследований, проводившихся во время господства США.

Попытки Правительства южных морей ослабить существующие властные и родственные отношения в народе предпринимались одновременно с земельной политикой, кульминацией которой стало создание колониальных аграрных поселений Симидзу (Нгедорч), Рингио (Нгердерар), Тайо (Нгербекуу) и Асахи (Нгермесканг). Отчет «Археологические исследования малых дорог Палау» лаконично описывает применявшееся при этом физическое и психическое насилие: «Аграрным поселениям были даны японские названия, хотя у этих мест уже имелись палауанские имена»[561]. Первая группа поселенцев из Фукусимы прибыла на Бабелтауп в конце 1927 года после провала похожего проекта на Хоккайдо, первой японской поселенческой колонии[562].

Пятнадцатью годами позже у поселения Асахи появилась своя легенда – благодаря публикации «Вверх по течению реки Нгермесканг» Института исследований Южных морей в 1943 году. Статья начинается с упоминания неудачи из-за изоляции, с которой столкнулась первая группа из восьми поселенческих домохозяйств, и заканчивается возведением Храма Асахи, священного символа японского господства в духовной и религиозной сферах. В середине воспеваются достижения Сисидо Садзиро, японского переселенца, который справился с практически непреодолимыми препятствиями на пути к созданию предприятия по выращиванию ананасов на острове, которое в конечном итоге было «Нанъё такусёку», крупнейшей японской государственной компанией в Тихоокеанском регионе[563]. Это был классический пример неудачника. Вначале он потерпел неудачу в производстве пеньки в горах Давао, после участвовал в провалившемся проекте сельскохозяйственной колонизации Хоккайдо. В материале подчеркивается, что успех Сисидо связан с его преданностью развитию Асахи. Объясняется, что лучше всего она выражена в пожелании быть похороненным там – он уже выбрал самое живописное место в деревне для своего последнего упокоения. В рассказе его мечты всячески поддерживаются: «было бы весьма показательно, если бы они назвали это место горой Сисидо» в знак признания его заслуг[564].

Читая репортаж, можно подумать, что плантация Асахи была полностью изолирована от остального острова. Когда упоминаются коренные жители, они пренебрежительно называются томинами (островитянами), которые поставили под угрозу весь проект освоения Нгермесканга. Статья повторяет объяснение, которое давала первая группа поселенцев в оправдание своей неудачи: томины повели себя безответственно, когда их попросили отвезти первый урожай на рынок в Короре. Они виновны в трудностях поселенцев на первом этапе: «Островитяне крайне безответственны, поэтому товар испортился к тому моменту, когда они добралось до города Корор.