Сердце Японской империи. Истории тех, кто был забыт - Венди Мацумура

Таков был мир, куда окинавцы впервые прибыли в 1908 году. Они были наняты для удовлетворения потребности ТФК в рабочих из Азии, поскольку они считались более послушными и трудолюбивыми, нежели жители Банаба и соседних островов. Документы Министерства иностранных дел (и других инстанций) второй половины эпохи Мэйдзи об условиях, с которыми сталкивались японские трудовые мигранты в Тихоокеанском регионе, показывают, что японские иммиграционные власти разделяли страхи белых расистов в отношении возможных бунтов коренного населения, воплотившиеся в «клеймении» всех островитян региона канаками. Единственная разница была в том, что они перевели слово на японский так, что его значение активно включалось в националистические аллюзии, оправдывавшие империалистическую экспансию.

Пример такого лукавого перевода виден в отчете об условиях на Банаба за авторством официального представителя Министерства иностранных дел Кобаяси Кэнъитиро, который был издан в первом сборнике «Обзор иммиграции» 1908 года Кобаяси взаимозаменяемо использовал термины «туземец» и «канак» для обозначения коренных жителей и островитян – рабочих с островов Гилберта и Эллис, которых ТФК наняла для добычи и погрузки фосфатов на корабли. Он отделял японских рабочих от этих групп, хоть и признавал, что последние были наняты для выполнения такой же или сопоставимой работы. Кобаяси преследовал в отчете две цели: во-первых, подтвердить своим читателям, что 400 японских рабочих, уже находившихся на Банаба, превосходят по своим трудовым качествам «туземцев», которых им приходится терпеть ради мирного сосуществования, а во-вторых, напомнить читателям, что рабочие были там для того, чтобы своей компетентностью и трудолюбием убедить «туземцев» и «канаков» в праве Японии претендовать на звание колониальной державы[510]. Автор не делает различия между японскими и окинавскими рабочими.

Очевидно пренебрежительное отношение Кобаяси к коренным жителям, которое проявлялось в высокомерном воспевании превосходства японских рабочих над рабочими с островов Гилберта и Эллис, достигает своего апогея в заключении 6-й части отчета, озаглавленного «Условия Тихоокеанской фосфатной компании». Он отмечает, что при текущих темпах «добыча фосфатной руды на острове будет закончена примерно через 70 лет»[511]. Трудно найти более яркое выражение желания японского правительства поучаствовать в абсолютном, неукротимом истощении минеральных ресурсов острова, на который первые японские рабочие ступили всего лишь три года назад[512]. В таком контексте высказанная Кобаяси необходимость убедить «туземцев», что Япония является жизнеспособной колониальной державой, приобретает смысл. Как только ресурсы на Банаба закончатся, они могли бы их добывать на других островах в Тихом океане – вероятнее всего, под японским управлением.

Какое место занимали люди, привезенные для работы на Банаба с Окинавы, которая сама была японской колонией, в этом относительно новом мире абсолютного истощения ресурсов в Тихоокеанском регионе? Активность японского правительства по строительству империи в Восточной Азии, включая альянсы с европейскими державами, ставили окинавских рабочих в достаточно привилегированное положение на Банаба. Будучи японцами, они, как и европейские рабочие, могли совершать покупки в магазине компании по ценам приблизительно вдвое ниже тех, которые ТФК установила для «канаков, жителей Банаба и кули»[513].

Структурные преимущества, которыми, как японцы, пользовались окинавские рабочие в добывающих отраслях в колониях, хорошо видны на примере Новой Каледонии, где они добывали никель вместе с местными коренными канаками, заключенными из Французской империи, а также североафриканскими, вьетнамскими, китайскими, индийскими и яванскими рабочими, попавшим в долговую кабалу[514]. Японские и европейские рабочие были единственными, кто не подпадал под «Туземный кодекс» (Code de l'Indigénat), который французы ввели в Новой Каледонии в 1887 году. Кодекс, согласно Мариам Девис, был изначально введен в Алжире (а также во французских колониях в Юго-восточной Азии), чтобы дать алжирским мусульманам юридический статус «туземцев» и таким образом «начать формирование дискриминационной модели доступа к жизни, средствам существования и собственности» в колонии. Впоследствии его распространили на Западную Африку, что давало колониальным администрациям почти неограниченную полицейскую, надзорную и репрессивную власть над африканцами под французским правлением[515]. В том же 1887 году, когда Кодекс был введен в Новой Каледонии, он начал действовать и в Сенегале. Как говорит Банивануа Мар, в Новой Каледонии Кодекс ввел «постоянное чрезвычайное положение для коренных канаков, которых французы официально называли canaques, управляя ими как объектами, а не как гражданами»[516]. Она уточняет, что Кодекс был инструментом для подавления сопротивления, изъятия собственности у коренных народов и укрепления французского владычества за пределами Тихоокеанского региона путем установления новых гетеропатриархальных норм через иммиграционную и трудовую политику, которая лишала рабочих из азиатских колоний и с соседних островов права на переезд вместе с семьями[517]. Поскольку коренные канаки сопротивлялись французским властям и отказывались работать на рудниках, где добывали никель, колониальным властям пришлось активно внедрять подобные кодексы по всей империи, чтобы обеспечить приток рабочей силы из других своих колоний и за их пределами для продолжения добычи.

Этот контекст необходим, чтобы понять, насколько значительным было освобождение японских рабочих (включая рабочих с Окинавы) от подчинения кодексу и другим законам, использовавшим иммиграционную политику для сохранения колониального господства в Тихоокеанском регионе. Юридически рабочие с Окинавы находились в кардинально ином положении, нежели другие шахтеры из Азии, поскольку неподчинение кодексу давало им относительную свободу передвижения и поселения[518]. Этот их относительно привилегированный статус сохранялся в Новой Каледонии до 1919 года, когда французское правительство запретило новым японским иммигрантам приезжать на остров, опасаясь слишком бурного роста их количества[519].

Привилегии, которыми пользовались окинавские рабочие, считавшиеся в Тихоокеанском регионе японскими трудовыми мигрантами, так же как и авторитет первопроходцев на родине, отнюдь не означали, что их колониальный статус в Японии исчезал, как только они покидали свои дома. Трудовые контракты и условия найма, согласованные между ТФК и «Мицуи буссан» под пристальным наблюдением представителей Министерства иностранных дел, показывают, что проводившаяся иммиграционная политика способствовала колониальному насилию. Взять хотя бы письмо от представителя компании Оно Ититаро иммиграционному агентству «Ниппон сёкумин госи кайся», ответственному за наем рабочих на Банаба, озаглавленное «Новый запрос на 150 рабочих с Рюкю»[520]. В письме от 31 марта 1908 года он просил прислать дополнительно 150 человек к середине мая. Хотя такой явный запрос на неквалифицированных рабочих с Окинавы (или из любого другого региона) встречается лишь один раз в министерских документах того времени, касающихся Банаба, он демонстрирует разницу между отношением к окинавским шахтерам, которых обозначали «простые рабочие» или «кули», и к японцам, которые занимали те же позиции, но по запросам проходили как «квалифицированные рабочие». Сюда входили инженеры,