Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина

«Главный человек в доме, конечно, — мама, — пишет сын Толстых Илья. — От нее зависит все. Она заказывает Николаю-повару обед, она отпускает нас гулять, она всегда кормит грудью кого-нибудь маленького, и она целый день торопливыми шагами бегает по дому. С ней можно капризничать, хотя она иногда сердится и наказывает».

У Софьи Андреевны в доме нет своей комнаты, она работала за маленьким письменным столом, стоящим в гостиной. Здесь она заказывала меню, вела учет покупок, записывала рецепты, а главное — переписывала набело рукописи Толстого прежде, чем отправить их в печать. За этой работой она частенько засиживалась до глубокой ночи.

Летним утром дети с отцом верхом ехали на Средний пруд, где была устроена купальня: большая — для взрослых, маленький и мелкий деревянный ящик — для детей. Толстой ездил на вороной чистокровной английской кобыле по кличке Фру-Фру; дана в честь популярной оперетты. В романе «Анна Каренина» лошадь Вронского зовут так же.

Потом после завтрака Толстой уходил работать в кабинет, но часто останавливался на пороге, потому что разговор за столом был очень уж интересным, дети знали об этой его привычке, и ждали, когда он замрет с чашкой в руке и захочет что-то сказать.

Закончив работу, он шел прогуляться по усадьбе, иногда ездил верхом. На обед созывал колокол, висевший на сломанном суку старого вяза. После обеда все снова занимались своими делами, а в восемь часов пили чай. Вечером часто читали вслух, играли на фортепиано, дети затевали свои игры.

Вся эта мирная семейная жизнь, то в деревне, то в городе, прервалась в 1889 году своеобразной литературной дуэлью между супругами. И поводом для этой дуэли послужила скандальная повесть Льва Николаевича о муже, убившем свою жену. Конечно же, речь идет о «Крейцеровой сонате».

* * *

На первый взгляд семейный уклад Толстых кажется традиционным, правильным и чуть ли не идеальным. Муж обеспечивает семью, жена воспитывает детей и присматривает за прислугой. И конечно, жить им лучше в деревне, вдали от соблазнов испорченного города. Такой выбор делают Ростовы и Безуховы в финале «Войны и мира» (1869), такой выбор делают Левин и Кити (1877) и герои повести Льва Толстого «Семейное счастье» (1893), кстати, написанной от лица женщины. Все они счастливы.

Но давайте откроем «Крейцерову сонату». Герой романа после нескольких лет брака убивает свою жену. Кто виноват? Бетховен — так считает сам убийца. Насквозь порочный институт брака и развращенное общество — полагает Толстой. Но может быть, мы сумеем отыскать в тексте повести иной ответ?

Господин Позднышев, главный герой «Крейцеровой сонаты», женится в тридцать с лишним лет на восемнадцатилетней девушке. Женится по любви.

«В один вечер, после того как мы ездили в лодке и ночью, при лунном свете ворочались домой и я сидел рядом с ней и любовался ее стройной фигурой, обтянутой джерси, и ее локонами, я вдруг решил, что это она. Мне показалось в тот вечер, что она понимает все, все, что я чувствую и думаю, а что чувствую я и думаю самые возвышенные вещи. В сущности же было только то, что джерси было ей особенно к лицу, также и локоны, и что после проведенного в близости с нею дня захотелось еще большей близости».

Однако иллюзия «родства душ» развеивается довольно быстро — еще в период помолвки.

«Говорить бывало, когда мы останемся одни, ужасно трудно. Какая-то это была сизифова работа. Только выдумаешь, что сказать, скажешь, опять надо молчать, придумывать. Говорить не о чем было».

Казалось бы, в этом и причина всех бед, но ведь самые прочные браки, самые надежные дружбы тоже нередко начинаются со смущенного молчания двух малознакомых людей. Дай людям срок, дай им возможность узнать друг друга, накопить совместный опыт — разговорятся, не остановить. Но в семье Позднышевых этого не происходит. Почему?

Свадьба сыграна, молодые уезжают в путешествие. Господин Позднышев испытывает по отношению к своей жене страстное вожделение и одновременно сильное чувство вины, так как он не девственник, и теперь с ужасом осознает, что «хочет» свою чистую и непорочную избранницу точно так же, как «хотел» проституток.

«Кажется, на третий или на четвертый день я застал жену скучною, стал спрашивать, о чем, стал обнимать ее, что, по-моему, было все, чего она могла желать, а она отвела руку мою и заплакала. О чем? Она не умела сказать. Но ей было грустно, тяжело. Вероятно, ее измученные нервы подсказали ей истину о гадости наших сношений, но она не умела сказать. Я стал допрашивать, она что-то сказала, что ей грустно без матери. Мне показалось, что это неправда. Я стал уговаривать ее, промолчав о матери. Я не понял, что ей просто было тяжело, а мать была только отговорка. Но она тотчас обиделась за то, что я умолчал о матери, как будто не поверив ей. Она сказала мне, что видит, что я не люблю ее. Я упрекнул ее в капризе, и вдруг лицо ее совсем изменилось, вместо грусти выразилось раздражение. И она самыми ядовитыми словами начала упрекать меня в эгоизме и жестокости…»

На самом деле не так уж важно, отчего плакала юная госпожа Позднышева. Может быть, она в самом деле скучала по матери, может, была шокирована интимной стороной семейной жизни, а может, у нее просто болела голова от перемены погоды. Гораздо важнее другое. Господин Позднышев с момента свадьбы начал воспринимать жену как часть себя. Ее плохое настроение, по его мнению, могло быть связано только с ним. Слезы жены напугали его, они угроза его самооценке, они словно подтверждали все те мысленные обвинения, которыми он с самого начала терзал себя, и чтобы снова успокоить свою совесть, он должен любой ценой добиться от жены улыбки, независимо от истинной причины ее печали. Одновременно она, чувствуя его недовольство, с ужасом понимает, что она «плохая жена», которая своим «скучным» выражением лица причинила боль мужу, и тут же бросается себя защищать.

Конечно, дело закончилось скандалом. Оно и не могло кончиться иначе. Когда в игру вступает страх, люди готовы пойти практически на все, лишь бы устранить пусть даже иллюзорную угрозу самооценке. Но причина размолвки, на мой взгляд, не в сексуальных проблемах новобрачных, а в пресловутой «теории половинок», в их подсознательной уверенности, что они отныне одно существо, что их эмоции должны быть общими,