Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина

И в то же время она чувствовала себя глубоко оскорбленной: «Не знаю, как и почему связали „Крейцерову сонату” с нашей замужней жизнью, но это факт, и всякий, начиная с государя и кончая братом Льва Николаевича и его приятелем лучшим — Дьяковым, все пожалели меня. Да что искать в других — я сама в сердце своем почувствовала, что эта повесть направлена в меня, что она сразу нанесла мне рану, унизила меня в глазах всего мира и разрушила последнюю любовь между нами. И все это, не была виноватой перед мужем ни в одном движении, ни в одном взгляде на кого бы то ни было во всю мою замужнюю жизнь!»

Угадывать, кто именно стал прототипом того или иного персонажа нового произведения знаменитого писателя, было и остается любимым развлечением публики. А тут и гадать особенно не приходилось. Конечно же, Позднышев — это сам Лев Толстой, а его жена — это Софья Андреевна. «Эта повесть бросила на меня тень; одни подозревают, что она взята из нашей жизни, другие меня жалели. Государь и тот сказал: „Мне жаль его бедную жену“. Дядя Костя мне сказал в Москве, что я сделалась une victime и что меня все жалеют».

Но, возможно, больше всего оскорбило Софью признание героя «Крейцеровой сонаты», что он никогда по-настоящему не любил жену, а лишь желал ее поначалу, потом и вовсе ненавидел, а человека в ней увидел только тогда, когда она была на пороге смерти, убитая его рукой. И теперь «предъявляя» эти признания публике, уже сам Толстой нанес смертельный удар тому, чем Софья Андреевна так дорожила, — той любви, что она, несмотря на все трудности, все еще испытывала к мужу.

И Софья Андреевна написала повесть «Чья вина?», не только чтобы рассказать, как она сама видит проблемы семьи и брака, но и для того, чтобы дать слово «другой стороне». Повесть, написанная в 1892–1893 годах, до конца XX века не публиковалась.

«Чья вина?»

Правда, повесть рассказывает о крахе семьи не Позднышевых (и, разумеется, не Толстых), а Прозорских. Ее героиня Анна выходит замуж, мечтая о возвышенном неземном чувстве: «Прежде всего нужна любовь, и чтоб она была выше всего земного, идеальнее… Я не могу рассказать, я только чувствую…» При этом она читает «Бюхнера и Фейербаха», а еще Дарвина — приметы времени: именно книгу Бюхнера будет рекомендовать Базаров Кирсанову-младшему, чтобы тот мог просветить Кирсанова-старшего и отучить его читать Пушкина, атеизм Фейербаха сделал его одним из самых скандальных философов XIX века. А еще Анна пишет повесть «о том, как надо любить». Она совсем уже решила быть материалисткой, но мечтает о настоящем чуде — о любви, которая разом преобразит ее мир в нечто чистое и совершенное. Любви, которая сделает ее крылатой: «Жить надо одной духовной жизнью, а все другое — между прочим. Я чувствую, что могу довести себя до такого духовного подъема, что и есть никогда не буду хотеть… Знаешь, Наташа, мне иногда кажется, когда я бегу, что вот еще немножко, я крепче упрусь ногами в землю, раз — и полечу. Вот так и душа, да, тем более душа, она всегда должна быть готова улететь вон туда, в беспредельность… Я это так знаю, чувствую, и как этого никто не понимает…»

Разумеется, тут сразу же вспоминается Наташа Ростова: «Так бы вот села на корточки, вот так, подхватила бы себя под коленки — туже, как можно туже, натужиться надо, — и полетела бы. Вот так!» Но вспоминается и «Крейцерова соната», а именно то место, где Позднышев рассуждает о «физиологии брака»: «…Неловко, стыдно, гадко, жалко и, главное, скучно, до невозможности скучно! Это нечто вроде того, что я испытывал, когда приучался курить, когда меня тянуло рвать и текли слюни, а я глотал их и делал вид, что мне очень приятно. Наслажденье от куренья, так же как и от этого, если будет, то будет потом: надо, чтоб супруги воспитали в себе этот порок, для того чтоб получить от него наслажденье.

— Как порок? — сказал я. — Ведь вы говорите о самом естественном человеческом свойстве.

— Естественном? — сказал он. — Естественном? Нет, я скажу вам напротив, что я пришел к убеждению, что это не… естественно. Да, совершенно не… естественно. Спросите у детей, спросите у неразвращенной девушки. Моя сестра очень молодая вышла замуж за человека вдвое старше ее и развратника. Я помню, как мы были удивлены в ночь свадьбы, когда она, бледная и в слезах, убежала от него и, трясясь всем телом, говорила, что она ни за что, ни за что, что она не может даже сказать того, чего он хотел от нее. Вы говорите: естественно!

Естественно есть. И есть радостно, легко, приятно и не стыдно с самого начала; здесь же мерзко, и стыдно, и больно. Нет, это неестественно! И девушка неиспорченная, я убедился, всегда ненавидит это.

— Как же, — сказал я, — как же бы продолжался род человеческий?

— Да вот как бы не погиб род человеческий! — сказал он злобно-иронически, как бы ожидая этого знакомого ему и недобросовестного возражения. — Проповедуй воздержание от деторождения во имя того, чтобы английским лордам всегда можно было обжираться, — это можно. Проповедуй воздержание от деторождения во имя того, чтобы больше было приятности, — это можно; а заикнись только о том, чтобы воздерживаться от деторождения во имя нравственности, — батюшки, какой крик: род человеческий как бы не прекратился оттого, что десяток-другой хочет перестать быть свиньями. Впрочем, извините…

— Все-таки, — сказал я, — если бы все признали это для себя законом, род человеческий прекратился бы.

Он не сейчас ответил.

— Вы говорите, род человеческий как будет продолжаться? — сказал он, усевшись опять против меня и широко раскрыв ноги и низко опершись на них локтями. — Зачем ему продолжаться, роду-то человеческому? — сказал он.

— Как зачем? Иначе бы нас не было.

— Да зачем нам быть?

— Как зачем? Да чтобы жить.

— А жить зачем? Если нет цели никакой, если жизнь для жизни нам дана, незачем жить. И если так, то Шопенгауэры и Гартманы, да и все буддисты совершенно правы. Ну, а если есть цель жизни, то ясно, что жизнь должна прекратиться, когда достигнется цель. Так оно и выходит, — говорил он с видимым волнением, очевидно очень дорожа своей мыслью. — Так оно и выходит. Вы заметьте: если цель человечества — благо, добро, любовь, как хотите; если цель человечества есть то, что сказано в пророчествах, что