Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина

* * *

Первые дни, месяцы и даже годы жизни в Ясной Поляне супруги Толстые прожили в любви: безоговорочной, безусловной и даже несколько экзальтированной, что, впрочем, свойственно молодым еще людям (ему — 34, ей — 18), по любви женившимся.

«Люблю я ее, когда ночью или утром я проснусь и вижу — она смотрит на меня и любит, — писал Толстой. — И никто — главное, я — не мешаю ей любить, как она знает, по-своему. Люблю я, когда она сидит близко ко мне, и мы знаем, что любим друг друга, как можем, и она скажет: Левочка, — и остановится, — отчего трубы в камине проведены прямо, или лошади не умирают долго и т. п. Люблю, когда мы долго одни и я говорю: что нам делать? Соня, что нам делать? Она смеется. Люблю, когда она рассердится на меня и вдруг, в мгновенье ока, у ней и мысль и слово иногда резкое: оставь, скучно; через минуту она уже робко улыбается мне. Люблю я, когда она меня не видит и не знает, и я ее люблю по-своему. Люблю, когда она девочка в желтом платье и выставит нижнюю челюсть и язык, люблю, когда я вижу ее голову, закинутую назад, и серьезное, и испуганное, и детское, и страстное лицо, люблю, когда…»

Софья Андреевна ему вторила: «Любить его я не могу больше, потому что люблю его до последней крайности, всеми силами, так, что нет ни одной мысли другой, нет никаких желаний, ничего нет во мне, кроме любви к нему. И в нем ничего нет дурного, ничего, в чем я хоть подумать бы могла упрекнуть его. Он мне все не верит, думает, что мне нужны развлечения, а мне ничего не нужно, кроме его. Если б он только знал, как я радостно думаю о будущности, не с развлечениями, а с ним и со всем тем, что он любит». А впрочем, эта запись начинается словами: «Никогда в жизни я не была так несчастлива сознанием своей вины. Никогда не воображала, что могу быть виновата до такой степени. Мне так тяжело, что целый день слезы меня душат. Я боюсь говорить с ним, боюсь глядеть на него. Никогда он не был мне так мил и дорог, и никогда я не казалась себе так ничтожна и гадка».

Подобных записей в их дневниках не одна и не две. Кажется, что супруги Толстые раскачиваются на огромных качелях от горя до счастья, от ссоры до примирения. Позже сам Толстой опишет это в «Крейцеровой сонате» и придет к неутешительному выводу: причиной ссор и нарастающего отчуждения является… плотская любовь между супругами. Охваченные страстью, они обречены начать ненавидеть друг друга, воевать друг с другом в бесконечных домашних войнах, и в итоге — убить один другого.

Толстые, к счастью, до убийства не дошли, но причинили друг другу немало горя, отчасти именно из-за того, что любили друг друга и пытались (особенно Софья Андреевна) изменить себя так, как другому казалось правильным.

Ничего хорошего в итоге не получилось. Софья Андреевна быстро это поняла: «Иногда мне ужасно хочется высвободиться из-под его влияния, немного тяжелого, не заботиться о нем, да не могу. — писала она. — Оттого оно тяжело, что я думаю его мыслями, смотрю его взглядами, напрягаюсь, им не сделаюсь, себя потеряю. Я и то уж не та, и мне стало труднее».

Толстые оказали нам высокое доверие: оставили свои дневники, чтобы мы могли (каждый для себя) попытаться понять, в чем они ошиблись и в чем правы, и, возможно, сделать для себя какие-то важные выводы. Мы можем прочесть повести Толстого: одну, написанную до женитьбы, «Семейное счастье» (1859), и другою — уже упоминавшуюся «Крейцерову сонату» (1891), которая написана почти через двадцать лет после свадьбы, и подумать, является ли такое развитие событий неизбежным.

И все же в Ясной Поляне бывали очень счастливые дни. Например, вначале, когда Софья Андреевна привыкала к роли домашней хозяйки. «Как только я вступила в Ясную Поляну, тетенька Татьяна Александровна передала мне все домашнее хозяйство, — вспоминает она. — Мне легко было взять на себя эту деятельность, она была привычна.

Вошла я в хозяйственные переговоры с Дуняшей и бывшим еще крепостным поваром Николаем Михайловичем. Он был в молодости музыкантом, флейтовщиком в оркестре старого князя Волконского, деда Льва Николаевича.

— А почему же перешел в повара? — спросила я его.

— Амбушюру потерял, ваше сиятельство, — с грустью и улыбочкой иронии отвечал Николай Михайлович.

Готовил он недурно, даже многое очень вкусно, как только старинные повара умели готовить, но был чрезвычайно грязен, и я раз за обедом расплакалась, найдя в похлебке отвратительного паразита. Тогда я приняла энергические меры: завела куртки белые, колпаки и фартуки, ходила в кухню и смотрела за всеми. Но я любила этого милого старика, Николая Михайловича. Он был кроткий, безответный и старательный. Иногда напивался пьян, приходила готовить его бойкая жена, или же я сама хлопотала в кухне с чьей-нибудь помощью. И потом он со слезами просил прощения. Мы были с ним всегда друзьями, и умер он на пенсии, в кругу своей семьи в Ясной Поляне, завещав своему сыну Семке служить графу и графине. С этой целью он отдавал его в ученье в Тульский клуб, и этот Семка и сейчас у нас поваром, но уже не за 6 руб., как его отец, а за 25 рублей.

Вообще меня поражала простота и даже бедность обстановки Ясной Поляны. Пока не привезли моего приданого серебра, ели простыми железными вилками и старыми истыканными серебряными, очень древними ложками. Я часто колола себе с непривычки рот. Спал Лев Николаевич на грязной сафьяновой подушке, без наволоки. И это я изгнала. Ситцевое ватное одеяло Льва Николаевича было заменено моим приданым, шелковым, под которое, к удивлению Льва Николаевича, подшивали тонкую простыню. Просьба моя о ванне тоже была удовлетворена».

Семейное счастье и «Крейцерова соната»

Толстой работает над «Азбукой», пишет романы «Анна Каренина», «Воскресение». Софья Андреевна нянчится с детьми. Сначала рождается Сергей (первенца хотели назвать Николаем, но Софья Андреевна боялась давать сыну имя рано умершего дяди). «Няни у нас не было, — вспоминает она. — Лев Николаевич очень строго требовал, чтобы я сама и кормила, и ходила за ребенком после того, как уедет акушерка. Я еще повиновалась ему беспрекословно и считала еще тогда все его желания и мысли безусловно непогрешимыми и, несомненно, хорошими.