Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина

Рождаются дети. Пять детей за восемь лет брака. Но их появление не приносит в семью мира. В XIX веке женщина, рожающая ребенка, не знала, доведется ли ей увидеть его взрослым. Беспокойство за здоровье детей составляло постоянный фон ее жизни. Позднышеву же эти материнские тревоги кажутся искусственными, нарочитыми. (Еще бы! Беспокоятся-то не о нем!)

«Ведь если бы она была совсем животное, — рассуждает Позднышев, — она так бы не мучалась; если же бы она была совсем человек, то у ней была бы вера в бога, и она бы говорила и думала, как говорят верующие бабы: „Бог дал, бог и взял, от бога не уйдешь“».

И все же от детей есть определенная польза: пока жена занята ими, Позднышев не ревнует. Но вот доктора, опасаясь за ее здоровье, запрещают ей рожать, и начинается новый круг ада.

«Так прожили мы еще два года. Средство мерзавцев, очевидно, начинало действовать; она физически раздобрела и похорошела, как последняя красота лета. Она чувствовала это и занималась собой. В ней сделалась какая-то вызывающая красота, беспокоящая людей. Она была во всей силе тридцатилетней нерожающей, раскормленной и раздраженной женщины. Вид ее наводил беспокойство. Когда она проходила между мужчинами, она притягивала к себе их взгляды. Она была как застоявшаяся, раскормленная запряженная лошадь, с которой сняли узду. Узды не было никакой, как нет никакой у 0,99 наших женщин. И я чувствовал это, и мне было страшно».

При этом он ненавидит жену, мечтает от нее избавиться, но избавляться — еще страшнее.

Надо сказать, что причины для страха у него были. Ведь в семейных отношениях все по-прежнему — страшная эмоциональная зависимость, не приносившая радости ни одному из супругов. Каждый из них инстинктивно стремился избежать поглощения своей личности некой семейной общностью, но при этом ничуть не меньше боялся хотя бы немного ослабить путы взаимозависимости, приобрести чуть больше самостоятельности и предоставить чуть больше самостоятельности своему партнеру.

В этой ситуации появление «третьего» человека со стороны может хоть немного разрядить обстановку, даже если этот третий — потенциальный любовник жены. И он появляется. Это бывший приятель Позднышева, который увлекается музыкой и устраивает музыкальные вечера. Он приглашает госпожу Позднышеву поиграть с ним, и та расцветает. Впервые ее жизнь занята не ревностью мужа, не беспокойством за детей, впервые она что-то делает для себя, одновременно демонстрируя свои способности публике. И разумеется, для господина Позднышева это невыносимо. Его буквально сжигает мысль, что с кем-то другим жена могла быть счастлива, пусть мимолетно — столько, сколько длится «Крейцерова соната», что в эти минуты она могла чувствовать себя самостоятельным человеком, со своими способностями и свершениями, пусть мизерными, но ее собственными. И Позднышев убивает жену, словно вырезает опухоль, которая не хочет быть частью его тела, как ей это и положено, а хочет жить своей собственной жизнью. А потом приходит раскаяние.

«Я взглянул на детей, на ее с подтеками разбитое лицо и в первый раз забыл себя, свои права, свою гордость, в первый раз увидал в ней человека. И так ничтожно мне показалось все то, что оскорбляло меня, — вся моя ревность, и так значительно то, что я сделал, что я хотел припасть лицом к ее руке и сказать: „Прости!” — но не смел».

* * *

«Крейцерова соната» оскорбила многих. Софья Андреевна вспоминает о тех трудностях, с которыми повесть проходила цензуру: «10 марта я тоже получила отказ от управляющего по делам печати, Евгения Михайловича Феоктистова, на просьбу мою министру Дурново пропустить цензуре XIII часть с „Крейцеровой сонатой“. Феоктистов мне пишет: „Г. Министр внутренних дел, получив письмо Вашего сиятельства, поручил мне известить Вас, что при всем желании оказать Вам услугу, его высокопревосходительство не в состоянии разрешить к печати повесть «Крейцерова соната», ибо поводом к ее запрещению послужили не одни только, — как Вы изволите предполагать, — встречающиеся в ней неудобные выражения“.

Отказ этот меня огорчил, я не знала, что мне делать, и выжидала, пока созреет этот вопрос для какого-нибудь решения его. Запрещение этой повести нисколько не смутило Льва Николаевича, и он в то время кончал свое „Послесловие” к этой повести».

Неудивительно, что сам министр внутренних дел озабочен судьбой повести, ведь события происходили в 1889–1890 годах, в правление императора Александра III, о котором позже Блок напишет:

В те годы дальние, глухие,

В сердцах царили сон и мгла:

Победоносцев над Россией

Простер совиные крыла,

И не было ни дня, ни ночи,

А только — тень огромных крыл;

Он дивным кругом очертил

Россию, заглянув ей в очи

Стеклянным взором колдуна;

Под умный говор сказки чудной

Уснуть красавице не трудно, —

И затуманилась она,

Заспав надежды, думы, страсти…

Но и под игом темных чар

Ланиты красил ей загар:

И у волшебника во власти

Она казалась полной сил,

Которые рукой железной

Зажаты в узел бесполезный…

Колдун одной рукой кадил,

И струйкой синей и кудрявой

Курился росный ладан… Но —

Он клал другой рукой костлявой

Живые души под сукно.

Для Софьи Андреевны запрет на печать означал денежные потери, а цензура мешала не одному Льву Николаевичу, но и всей семье. «Правительство, запретив мне „Крейцерову сонату“, продолжало нас преследовать запрещениями и портить нам жизнь, — пишет Софья Андреевна. — 18 марта был прислан в Ясную Поляну инспектор народных школ и допрашивал Машу о школе, в которой учились наши две дочери. Лев Николаевич возмутился этим посещением и точно полицейским, жандармским отношением к невинному, полезному делу дочерей. Он не принял его и не вышел к этому инспектору. Результатом этого посещения было потом требование от губернатора закрыть школу и прекратить преподавание, не основанное ни на каких законах и никем не разрешенное. К большому огорчению моих дочерей и их учеников, школа была закрыта в апреле и уже не возникла больше в том виде. Губернатор Зиновьев и вся его семья была с нами в самых дружеских отношениях, и Зиновьев против своего желания должен был, на основании законов, закрыть нашу школу.

Помню, что для этой цели приезжал к нам земский начальник Сытин, и дело было бесповоротно прекращено. Не только девочки, но и Лев