Плата за жизнь - Игорь Александрович Дедков

— Ничего, я тоже хочу мучиться, — пробормотал Алеша.

Ф. Достоевский, «Братья Карамазовы»

Брат говорил страшное. Про истязанье детей, про не­померную цену познанья добра и зла. Потом, словно опо­мнившись, сказал: «Мучаю я тебя, Алешка, ты как будто бы не в себе. Я перестану, если хочешь».

И тогда-то Алеша пробормотал, что ничего, что он тоже хочет мучиться...

Мучиться, конечно, не обязательно. Кто как может. Терзать воображение, бередить память? Зачем? Ужасать­ся, подставлять себя и своих, родных, близких, на чье-то место, место других, спрашивать себя: а ты? ты? что делал бы там и тогда ты? Зачем?

И вообще: зачем опять говорят про страшное?

Это же было давно и миновало тебя, пронеслось мимо, зажило уже или заживает, время лечит, вылечивает, жить нельзя, если все помнить, перебирать, травить себя, рас­травливать... И не переиначить теперь того, что было, стряслось, стрелку на путях не перевести, не добежать, поздно, как вышло, так и вышло. Да и не случится уже этого с тобой, быть не может, чтобы случилось. С тобой-то, единственным и неповторимым, да ни за что! Не зря же к тому же пишут, что «жертвы» чуть ли не самой при­родой помечены, и как бы заранее, значит, в каких-то «списках» определено, кого — в «жертвы», кого — в «палачи», кого — ни в те, ни в эти, самое милое дело, лучщая участь, хорошо бы — твоя...

И чего это, спрашивается, Достоевский заставил своего Ивана Карамазова перебирать «коллекцию» жестокостей — турецких, всяких, отечественных, — с рвущими душу подробностями перебирать, словно хотелось до­стать до дна какого-то, до муки последней, до предела, а его-то и нет... Тоже ведь не с Иваном это было, не с Але­шей, а с другими, и не поправить уже ничего, никакой малости не переменить, и растерзан уже тот дворовый мальчик сворой борзых в клочки... Не застать теперь того мелькнувшего страшного мига, не вернуться туда, не пустить собак вспять и, даже расстреляв взбесивше­гося генерала, уже случившихся детских и материнских мучений не убавить... Все «течет и уравновешивается», все смывается и зарастает, проходит и освобождает место для нового и молодого. Но не потому ли писатель заста­вил братьев мучиться и сам мучился вместе с ними, что проходить-то все проходит, и уравновешивается, и очи­щается, и никто что-то не замечал, чтобы кровь человече­ская отстирывалась плохо, да вот беда: факт-то был — был! — и ум от него болит, справиться с ним не может, и нравственное чувство ищет и не находит возмездия и справедливости. И чтобы жить дальше достойно, нужно свести концы с концами, а они не очень-то сводятся, и потому всю жизнь то и делать, что пытаться их свести, и мучиться, и не знать покоя...

Доведись Ивану Карамазову побывать в XX веке, его «коллекция» разрослась бы неимоверно. Она даже утра­тила бы смысл, потому что коллекционируют относитель­но редкое. А мысль Ивана об «артистичности», «художе­ственности» человеческой жестокости получила бы но­вейшие подтверждения.

Мучиться, конечно, не обязательно. И боль ума — все­го лишь преувеличение, и напуганное воображение быст­ро приходит в норму, и вообще все это — литература, сло­весность, маета досужих голов, а не реальная жизнь. Хорошо бы так рассудить и утешиться, да невозможно. Все-таки это сама жизнь человеческая выговаривается через литературу, кричит, зовет, хочет себя же понять, обличить, образумить, остеречь, найти высший для себя суд.

После мучительной «Хатынской повести» Алесь Ада­мович участвовал в создании еще более мучительных книг о времени войны («Я из огненной деревни», «Бло­кадная книга»); и вот написана, может быть, самая страшная: «Каратели».

Зачем? — спрашивают. Не хотим слушать, не желаем мучиться, мы — не Алеши Карамазовы, мы его, слабо­нервного, давно уже превзошли железной выдержкой и силой духа.

Но что поделаешь, если жизнью накоплено чересчур много тяжелых историй, и она, позабыв о «выдержке», назначает то одного, то другого их рассказывать. Расска­зывать во имя отмщения и справедливости. Отмщение реальное и в реальности происходит, но кажется недо­статочным.

Иван Карамазов чувствовал эту недостаточность; «ад для мучителей» ничего не может «поправить»; мщение, равновеликое страданию жертвы, недостижимо, но грех злодеяния не может быть отпущен, прощать нельзя, и вы­ход из положения таков: навсегда остаться «при неото­мщенном страдании», при «неутоленном негодовании».

Это, кажется, выше человеческих сил: помнить о «слезках ребенка», знать, что искупление, утоление не­возможно. Пусть полнота мщения недостижима, но чело­век хочет, чтобы неотомщенного страдания было бы мень­ше. Та слезинка неискупима, но это не означает, что никакого искупления не должно следовать.

Отмщение тем полнее, чем справедливее; у «мучите­лен» всегда заготовлены оправдания, и оно не может их обойти; останься эти оправдания нерассмотренными, не­понятыми, неопровергнутыми, они продолжали бы жить, в ком-то отзываясь и повторяясь как некое дозволение. Отмщение не достигает полноты и завершенности, если, выделив личную вину «мучителя», не воздает должного всему, что сделало ее возможной, что подводило и при­вело к ней.

Зачем? — спрашивают. Не хватало еще мучиться из-за мучителей. Зачем смотреть, пытаться смотреть их глазами? Воображать себе работу их мысли, склад их души?

Уже был угол зрения быковского Рыбака. Уже поня­то, как опасно желание жить любой ценой. Но там одно­временно существовал другой взгляд — взгляд Сотникова, как другое понимание жизни и как неизбежность другого выбора. В Сотникове оживала вечная наша надежда на Человека, на героическую альтернативу покорству.

В повести Адамовича нет никого, в ком воплотился бы такой другой взгляд. Нет Сотниковых. Это та самая жизнь, от пропуска в которую Сотников отказался. Она устроена так, чтобы любые альтернативы были исклю­чены. Как всякая жизнь, она сохраняет человеческую пе­строту, но в той пестроте не отыскать Человека... На­дежда на него теплится еще долго, но не отыскать. Хотя столько здесь человеческих лиц...

И нет, оказывается, ничего страшнее этих лиц. Нет ничего страшнее этих человеческих голосов. И этих глаз, от которых не спрятаться, не затаиться.

Бывают злодеяния как бы анонимные. Падают на мирные крыши бомбы и снаряды, и никто не видит лицо убийцы. Это обезличенно творимое мучение. Оно безгла­зо, это злодеяние. Оно нерасторопно и не гоняется за каждым. От него можно забиться под землю, укрыться, пересидеть, переждать. Сохраняются какие-то шансы спа­стись.

Самое страшное в повести Адамовича — это челове­ческий облик злодейства. Его живое деятельное лицо составлено из многих живых, предприимчивых лиц, из многих внимательных, рыскающих глаз. И шансов уже никаких нет.

Мы вынуждены смотреть этими глазами, каким-то бо­ковым зрением ловя, впитывая, чутко сторожа взгляд тех, кто обречен.