Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина
* * *
Разумеется, Софье интересно знать мнение уже прославленного писателя. Она спрашивает, прочел ли Лев Николаевич повесть. Тот отвечает уклончиво. Но через несколько дней пишет:
«1862 г. Сентября 9. Москва.
Софья Андреевна!
Мне стыдно и больно, что я Вас втянул в фальшь, которой Вы не можете переносить и которую Вам не следует терпеть. Вот обещанные разъяснения. Ложный взгляд Вашего семейства на меня состоит в том, что я влюблен, или que je fais la cour[60], в Вашу сестру Лизу. Это совершенно несправедливо. Ваша повесть сидит у меня в голове потому, что в ней я узнал себя Дублицким и ясно убедился в том, что я, к несчастью, забываю слишком часто, что я, дядя Лявон, старый, необычайно непривлекательный чорт, который должен один упорно и серьезно работать над тем, что ему дано от Бога, а не думать о другом счастье, кроме сознания исполненного дела.
Второе разъяснение — слова, написанные в Ивицах[61]. Смысл тот. Я бываю мрачен, глядя именно на Вас, потому что Ваша молодость напоминает мне слишком живо мою старость и невозможность счастия. Это было написано тоже до чтения повести, которая и вследствие тех поэтических отличных требований молодости, и вследствие узнания себя в Дублицком, совершенно отрезвила меня, так что я вспоминаю повесть и Вас не только без сожаления или прошедшей зависти к П.[62] или будущей зависти к тому, кого Вы полюбите, но радостно, спокойно, как смотришь на детей, которых любишь.
Одно грустно, что я вообще напутал и сам запутался у Вас в семействе и что потому мне надо лишить себя лучшего наслаждения, к[отор]ое я давно не испытывал, — бывать у Вас. А впрочем, Вы честный человек, с Вами лгать нельзя.
Я Дублицкой, но только жениться на женщине так, потому что надо же жену, — я не могу. Я требую ужасного, — невозможного от женитьбы. Я требую, чтоб меня любили так же, как я могу любить. Но это невозможно.
Л. Толстой.
Я перестану ездить к Вам, защитите меня Вы с Таничкой».
Письмо осталось неотправленным; Толстой написал другое письмо — предложение, которое и вручил Софье Андреевне. В нем тоже упоминается «Наташа»:
«1862. Сентября 14. Москва.
Софья Андреевна!
Мне становится невыносимо. Три недели я каждый день говорю: нынче все скажу, и ухожу с той же тоской, раскаяньем, страхом и счастьем в душе. И каждую ночь, как и теперь, я перебираю прошлое, мучаюсь и говорю: зачем я не сказал, и как, и что бы я сказал. Я беру с собой это письмо, чтобы отдать его Вам, ежели опять мне нельзя или не достанет духу сказать Вам все.
Ложный взгляд Вашего семейства на меня состоит в том, как мне кажется, что я влюблен в Вашу сестру Лизу. Это несправедливо. Повесть Ваша засела у меня в голове, оттого что, прочтя ее, я убедился в том, что мне, Дублицкому, не пристало мечтать о счастии, что Ваши отличные, поэтические требования любви… что я не завидовал и не буду завидовать тому, кого Вы полюбите. Мне казалось, что я могу радоваться на Вас, как на детей.
В Ивицах я писал: Ваше присутствие слишком живо напоминает мне мою старость и невозможность счастия, и именно Вы.
Но и тогда, и после я лгал перед собой. Еще тогда я бы мог оборвать все и опять пойти в свой монастырь одинокого труда и увлеченья делом. Теперь я ничего не могу, а чувствую, что я напутал у Вас в семействе, что простые, дорогие отношения с Вами как с другом, честным человеком — потеряны. А я не могу уехать и не смею остаться. Вы, честный человек, руку на сердце, — не торопясь, ради Бога не торопясь, скажите, что мне делать. Чему посмеешься, тому поработаешь. Я бы помер со смеху, ежели бы месяц тому назад мне сказали, что можно мучаться так, как я мучаюсь, и счастливо мучаюсь, это время. Скажите как честный человек — хотите ли Вы быть моей женой? Только ежели от Всей души, смело Вы можете сказать да, а то лучше скажите нет, ежели есть в Вас тень сомненья в себе.
Ради Бога, спросите себя хорошо.
Мне страшно будет услышать нет, но я его предвижу и найду в себе силы снести; но ежели никогда мужем я не буду любимым так, как я люблю, это будет ужасней».
Получив согласие, Лев Николаевич пишет Александре Толстой: «Я счастлив, как не был с тех пор, как родился». Та отвечает ему: «Узнав о Вашем намерении жениться, я мечтала для Вас именно об одной из сестер Берс».
Черновик Толстой отдал Софье Андреевне уже после женитьбы.
Софья Андреевна дает согласие, повесть летит в огонь, но позже Софья признается в «Автобиографии»: «Вскоре после экзаменов я принялась писать повесть, взяв героинями себя и мою сестру Таню и назвав ее „Наташей“. Так и Лев Николаевич назвал свою героиню Наташей в „Войне и мире“. Я сожгла эту повесть перед свадьбой, так же, как и свои дневники, писанные с одиннадцатилетнего возраста, и другие начала моих юных произведений, о чем очень сожалею».
Семья
Толстой и Соня Берс венчаются в Москве. В мемуарах Софья Андреевна пишет: «Ответив согласием Льву Николаевичу, я только неделю была невестой. 23 сентября нас обвенчали, вечером в придворной церкви Рождества Богородицы, и мы сейчас же уехали в Ясную Поляну… мы решили жить там безвыездно, с тетенькой Татьяной Александровной Ергольской. С первых же дней я поступила в помощницы мужу и по хозяйству, и по переписке его сочинений».
В октябре она пишет сестрам: «Девы, скажу вам по секрету, прошу не говорить, Левочка, может быть, нас опишет, когда ему будет 50».
Но это случилось раньше. Вскоре Лев Толстой говорит жене, что «с народной школой придется пока повременить», — он садится за
