Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина
Иван Сергеевич принадлежал к тем славянофилам, что лишь «судят вкривь и вкось об освобождении крестьян и о свободе печати». Еще в 1858 году он создал Славянский комитет, позже возглавлял Московское славянское благотворительное общество и непосредственно участвовал в оказании помощи Сербии и Черногории, отстаивавших свою свободу и независимость в войне с Турцией, а идеи «славянского братства» были очень дороги Анне Федоровне. Оба — к тому же глубоко религиозные и по-настоящему православные люди, не из тех, для кого религия только череда утомительных обрядов и формальностей.
В 1866 году Анна стала женой Ивана Сергеевича Аксакова.
* * *
Казалось бы, лучших воспитателей для сына Тютчева нельзя найти. Но, увы! Ничего не получилось. Позже Федор Федорович напишет о своей жизни в доме Аксаковых: «Семь лет спустя после смерти матери меня, десятилетним ребенком, по желанию отца моего, взяла к себе на воспитание в Москву его старшая дочь от первого брака, бывшая замужем за одним из представителей московского старинного, богатого дворянского рода. Сестра моя была страшно горда и властолюбива. В доме ее все ходили по струнке, никто не смел ни в чем ей противоречить».
Тем не менее Анна умела ценить людей и быть благодарной. Федор рассказывает такой эпизод: через месяц после переезда в Москву он тяжело заболел, и выхаживать его приехала из Петербурга, от бабушки, няня.
«Надо было видеть тот восторг, какой изобразился на морщинистом лице моей няни, когда в одно утро, после долгого и тщательного осмотра, доктор объявил, что я вне опасности. По уходе доктора она как безумная схватила меня, прижала к своему сердцу и начала горячо целовать, обливаясь радостными слезами и подбирая самые нежные имена. Эту ночь она особенно долго и горячо молилась, и я до сих пор помню, как стояла она, освещенная лампадой, и как трепетали ее старческие, бледные сухие губы, вполголоса произносившие слова молитвы.
Когда через два месяца после этого я окончательно поправился и ей можно было возвратиться назад в Петербург, родственница моя предложила ей за прожитые у нас полгода сто рублей награды — сиделке пришлось бы заплатить вдвое; но, несмотря на то что няня тогда очень нуждалась в деньгах, она отказалась наотрез взять эти сто рублей, объяснив свой отказ получением за все это время жалованья от моей бабушки из Петербурга. В первую минуту родственница моя страшно рассердилась, предположив в этом отказе какую-нибудь заднюю мысль, но когда она наконец убедилась в искренности ее поступка, она, несмотря на свою феноменальную гордость, крепко обняла няню и, поцеловав, сказала:
— Аннушка, я и не думала, что на свете водятся такие, как ты, если ты не хочешь принять деньги, то прими мое искреннее спасибо и эту безделицу на память, пусть она служит воспоминанием тебе, что ты спасла Феде его жизнь, а ему, что он обязан этою жизнью тебе, и никому больше.
С этими словами она сняла с пальца одно из своих колец и надела на руку растроганной до слез няни».
Но ужиться под одной крышей брату и сестре не удалось.
Вскоре Аксаковы пристроили Федора в только что открывшийся Московский Императорский лицей в память цесаревича Николая (рано умершего наследника Александра II). Лицей состоял из «приготовительного и восьми гимназических классов», а также трех лицейских (университетских) курсов и славился своей обширной программой «мертвых» языков. Как и Царскосельский лицей, он готовил просвещенных чиновников, дипломатов и будущих университетских профессоров. Видимо, именно такую карьеру и предназначали воспитатели для Федора. Отец, который был еще жив, когда младшего сына отдавали в Лицей, одобрил это решение. Позже Федор Федорович вспоминал: «С моего отъезда в Москву в 1870 году и до смерти Ф<едора> И<вановича> (1873) я видел его два раза. В первый раз в Лицее цесаревича Николая, в Москве, куда он приехал ко мне, а второй незадолго до его смерти в Петербурге…»
Федор Иванович скончался в июле 1873 года, вскоре семью Аксаковых ждали новые испытания. В 1876 году славянофилы с тревогой наблюдают за войной России и Турции, в которую вовлекают славянские княжества, собирают деньги для помощи братьям-славянам. Анна Тютчева писала: «Я горжусь тем, что мой муж стоит во главе этого прекрасного движения и дал ему толчок своими замечательными посланиями. Я горжусь тем безграничным доверием, с каким вся Россия шлет в его руки помощь, предназначенную для славянского дела. Я горжусь проявлениями уважения, присылаемыми со всех концов России, и что особенно трогательно, среди них народные голоса, иногда наивные и даже немного смешные, но такое почитание в легендарном русском духе имеет вкус почвы, что придает ему совершенно особую цену».
Но вот Аксаков получил письмо от министра внутренних дел, в котором содержалось предупреждение, что отныне Славянским комитетам запрещается посылать денежную помощь в славянские страны иначе как через посредничество русских консулов, аккредитованных в этих странах. Был созван Совет комитета и принято освобождение Ивана Сергеевича от полномочий председателя. Далее Аксакова высылают из столицы, и он едет в Варварино — усадьбу во Владимирской губернии, принадлежавшую Екатерине Тютчевой, незамужней сестре Анны. Впрочем, ссылка Аксакова не стала подобием ссылки декабристов. Уже в декабре 1878 года он вернулся в Москву, а в конце 1880 года получил разрешение на издание еженедельной газеты «Русь».
Возможно, отчасти из-за этого, а отчасти из-за отставания в учебе в 1877 году, по совету А.И. Георгиевского, Федора отправили в Лейпциг, в один из известных частных немецких пансионов, где он год проучился в русской группе.
Надо заметить, что у Анны сохранились не лучшие воспоминания об учебе в немецких пансионах: «В Мюнхенском институте католические патеры, само собою разумеется, пустили в ход все возможные средства, чтобы привлечь меня к католицизму. Но та несколько искусственная экзальтация, которую они сумели
