Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина

А в следующем письме: «Прошлый год убил меня. О, если бы этому удалось похоронить!»

Федор Иванович пережил Елену на девять лет. В последний год тяжело болел, ездил за границу на лечение, но пользы оно не принесло.

В 1870 году Тютчев отдал распоряжение отправить 10-летнего Федора из Петербурга, где тот рос на попечении тетки его матери Анны Дмитриевны Денисьевой, той самой бывшей инспектрисы Смольного института, которую маленький Федя любил и звал бабушкой, в Москву к старшей дочери поэта А.Ф. Аксаковой-Тютчевой, не имевшей своих детей.

Воспитатели

В письмах Федор Иванович Тютчев редко упоминает о сыне. Марии Александровне Георгиевской он пишет 14 июля 1865 года из Петербурга о том, как побывал в гостях у Анны Дмитриевны: «Впрочем, я был у нее (у А.Д. Денисьевой. — Авт.), третьего дня, на даче. Она здорова, часто грустит и плачет — и это-то и составляет нашу взаимную связь. Мой бедный Федя целует Ваши ручки. И все это — и детство и старость — так жалко — сиротливо — и так мало утешительно…» И это едва ли не единственное упоминание о младшем сыне в его переписке.

У бабушки Феде жилось хорошо. Позже он вспомнит о тех днях, когда будет писать свой первый роман и «подарит» его герою свои воспоминания: «Я с сестрою воспитывался у своей бабушки, аристократки до мозга костей, в молодости игравшей немаловажную роль в салонах высшего общества. Воспитание в то время я получал самое барское, у меня были две гувернантки, кроме няни, и я не мог хладнокровно смотреть, несмотря на свои шесть лет, на лейб-гусарский мундир и на вопрос тетушек: „Чем ты хотел бы быть, Федя?” — авторитетно отвечал: „Лейб-гуссалом“».

С любовью вспоминает он также о старой няне, которая воспитывала еще его мать и искренне любила его. И заканчивает такими словами: «Мир праху твоему, прекрасная женщина. Палатой Обуховской больницы, где ты умерла, всеми брошенная, забытая, одинокая, глубоко обиженная несправедливостью людской, отблагодарил я тебя за твою самоотверженную двадцатитрехлетнюю службу мне, за потерю на этой службе здоровья, за все перенесенные тобою лишения». Но эта грустная минута еще впереди, а пока Федору приходится покинуть бабушку и переехать в дом старшей сестры, которая в своем роде была замечательной личностью.

* * *

Анна Федоровна Тютчева родилась в Мюнхене, ее мать немка, и, возможно, Mutersprache девочки и двух ее сестер был именно немецкий. Впервые они побывали в России в 1837 году. Здесь Тютчев вскоре получил новое назначение и отправился в Турин. Элеонора с детьми последовала за ним. Она должна была добраться на пароходе до Любека, а оттуда уже на экипаже до Турина. Но внезапно на корабле начался пожар. Элеоноре удалось спастись и спасти детей, но пережитые испуг и нервное напряжение окончательно подорвали ее силы, и она буквально сгорела от чахотки. Так что Анна знала, что значит потерять мать для маленького ребенка. Ей было в ту пору всего 9 лет.

Детство и юность дочерей Тютчева прошли в Германии, здесь они учились — сначала в разных частных пансионах, затем — в Мюнхенском королевском институте. В Россию Анна приехала, лишь когда ей исполнилось 18 лет. Отец воспользовался своими связями, чтобы устроить ее и сестер фрейлинами во дворец. Эта должность не только давала им пропитание и крышу над головой, но и возможность жить в столице, а не в захолустном Овстуге, в Орловской губернии, быть в высшем свете, пользоваться покровительством императорской семьи и, в конце концов, удачно выйти замуж.

О своей жизни при дворе Николая I, а затем Александра II Анна рассказала в дневниках и в мемуарах. Она была очень наблюдательна и обладала настоящим государственным умом. И с тревогой следила за неудачами России в Крымской войне, а потом — за реформами Александра II. В 1858 году Анна становится воспитательницей маленькой дочери императора Марии, а потом и его младших сыновей — Сергея и Павла.

В феврале 1858 года Анна записывает в дневнике: «Вчера у меня был Иван Сергеевич Аксаков; это один из наших так называемых московских славянофилов. Я до сих пор никогда не могла уяснить себе значение, которое придают слову „славянофилы” — его применяют к людям самых разнообразных мнений и направлений. Достаточно того, чтобы человек имел сколько-нибудь определенную индивидуальность, сколько-нибудь оригинальную мысль, чтобы он имел смелость быть самим собой, а не бледным сколком с иностранного образца, и он будет причислен к славянофилам. У нас есть двоякого рода культурные люди: те, которые читают иностранные газеты и французские романы или совсем ничего не читают; которые каждый вечер ездят на бал или на раут, добросовестнейшим образом каждую зиму увлекаются примадонной или тенором итальянской оперы, с первым же пароходом уезжают в Германию на воды и, наконец, обретают центр равновесия в Париже. Другого рода люди — это те, которые ездят на бал или на раут только при крайней необходимости, читают русские журналы и пишут по-русски заметки, которые никогда не будут напечатаны, судят вкривь и вкось об освобождении крестьян и о свободе печати, от времени до времени ездят в свои поместья и презирают общество женщин. Их обычно называют славянофилами, но в этом разряде людей существуют бесконечные оттенки, заслуживающие изучения. Людей, принадлежащих к первой категории, наоборот, легко определить в целом: это безвредные люди, не вызывающие неудовольствия князя Долгорукова, шефа жандармов, в свою очередь, человека в высшей степени безвредного и благонамеренного.

После этого общего вступления я обращаюсь к Аксакову. Мы много беседовали, во-первых, о новом сочинении его отца „Воспоминания внука Багрова"; с точки зрения психологической это настоящий шедевр. Поэтические, но смутные впечатления раннего детства схвачены и переданы с невероятной тонкостью и мастерством анализа; он сумел с неподражаемым искусством передать сказочное обаяние внешнего мира, особенно природы, для восприимчивой души ребенка; сумел объяснить радости и горести раннего детства, которые испытали все мы, но которые никто из нас не может снова уловить. На каждой строчке восклицаешь: „Это так, это именно так!” Все его рассказы касаются самых обыкновенных событий будничной жизни, но как умеет он запечатлеть в них идеал! Действующие лица у него живут; когда вы прочли его книгу, вы пожили с ними, вы уже прониклись к ним симпатией или антипатией, вы никогда их не забудете. Это обаяние правды, не является ли оно в литературе, как и в живописи, признаком истинного таланта?

Мы беседовали далее о многих крупных событиях, заполнивших последние