Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина
Юнкера, над которыми он издевается, — уже не мальчики. Это вольноопределяющиеся, поступившие в свое время в сербскую армию, храбро воевавшие с турками в войне 1876–1877 годов. Как вспоминает один из друзей, «сколько горя, крови, слез-то сколько…». Все они стали офицерами сербской армии и теперь пытаются получить офицерские звания в армии Российской империи. Для этого им нужно вернуться «за школьные парты» и окончить военное училище.
П.О. Бобровский, автор брошюры «Двадцатипятилетие юнкерских училищ. 20 сентября 1864 по 1889 г.», рассказывает, какими разными путями приходили юнкера в училища: «Зайдите в какое угодно училище и присмотритесь к усердию и старанию, с каким работают в вечерние часы и 34-летний юнкер, служивший немало лет унтер-офицером, и 16-летний, сидящий рядом с ним юноша, оставивший непосильное по его дарованиям обучение… И большие и малые, и богатые и бедные, и гимназисты и семинаристы, и прочие, большей частью не дошедшие и до 5-го класса в гимназиях или же окончившие курс военных прогимназий, духовных и уездных училищ и даже не бывшие никогда в школе, — все они упорно сидят над работой, с любовью отдаются труду… хорошо сознавая, что здесь, в этих стенах, после многих, может быть, неудач в жизни решается теперь, в эти два года, их участь — быть или не быть офицерами, выйти по 1-му или 2-му разряду или же быть отчисленными за неуспехи в полк».
Картинка выглядит мирной и даже благостной, но на деле такая разница в опыте и социальном положении порождала множество конфликтов.
Но, кроме издевательств преподавателя, младшеклассникам приходилось терпеть еще и «молодецкие выходки» старшекурсников. Федор Федорович пишет: «В юнкерских училищах юнкера старшего класса зовут юнкеров младшего класса вандалами, сарматами, зверями и другими, иногда даже не совсем удобопередаваемыми кличками, себя же величают корнетами. Отсюда получила свое название и знаменитая юнкерская песня „Звериада“».
Есть в повести и сцена, рисующая нравы «корнетов»: «В „курилку” вошло разом несколько юнкеров младшего класса и в самых дверях наткнулись на фланировавшего без цели Адашина.
— А, — закричал он своим визгливым голосом, — звери, вандалы!
— Ого-го-го, вандалы, сарматы! — отозвались с другого конца комнаты еще несколько голосов старшекурсников.
— Зверье, смирно-о-о-о! — чудовищным басом заревел огромного роста юнкер Лапшин, славившийся своей непомерной глоткой и еще более непомерной тупостью.
— Зверье-о-о-о-о! — совершенно уже бессмысленно донесся чей-то голос из дальнего угла.
Ошеломленные этим неистовым ревом и гамом, вошедшие на минуту приостановились, нахмурились и затем поспешили отойти в сторону, где группой в несколько человек стояли их товарищи по классу, куря и разговаривая между собой.
Старшекурсники, однако, не унимались.
Кому-то пришло в голову диким голосом затянуть „Звериаду“. Человек пять-шесть тотчас же примкнули к этому пению, другие вторили издали, не сходя с своих мест, и скоро вся „курилка” наполнилась неистовым ревом десятков двух голосов, с увлечением горланивших:
Пора, друзья, нам спеть „Звериаду“,
Собрались звери все толпой,
Бессмысленных баранов стадо,
Забудет вас „корнет“ лихой.
Наступит скоро страшный суд,
Парад увидим превосходный:
„Корнеты“ на небо взойдут,
„Вандалы“ в ад пойдут повзводно.
Младшекурсники, не имеющие права петь „Звериаду“, теснились отдельной группой в конце зала, сердито поглядывая на певцов, но в то же время с темным вожделением мечтая о том счастливом времени, когда и они будут в этой же „курилке” распевать „Звериаду“ назло грядущим поколениям вандалов.
Прощайте, иксы, плюсы, зеты,
Научных формул легион,
Барбеты, траверсы, банкеты[53],
Езда в манеже без стремен.
Прощайте, все учителя,
Предметы нашей тонной скуки,
Уж не заставите меня
Приняться снова за науки, —
с самоуслаждением голосили „корнеты“, изливая в звуках песни всю свою страстную ненависть к школе и наукам».
* * *
Один из героев повести — юнкер по фамилии Вудберг, — подвергается насмешкам не только из-за того, что он — младшекурсник, но и из-за своего происхождения:
«— Кто такой Вудберг, — осведомился Федюшин, — какого полка?
— Нашей дивизии, — ответил Панфилов, — одно-бригадник, драгун, нам с Глазунковым, кроме того, товарищ по гимназии.
— Какой там товагищ, — угрюмо вставил Глазунков, — двумя классами младше… мы из четвегтого в Сегбию пошли, а он только в тгетий пегешел.
— А ты, кажется, Глазынька, — усмехнулся Панфилов, — все по-прежнему его не любишь.
— Жида-то твоего? Разумеется, не люблю.
— А разве Вудберг жид? — удивился Федюшин. — Как же он может в юнкерское училище поступать?[54]
— Да слушайте вы его, — с досадой возразил Панфилов, — Глазынька врет, со зла врет. Вудберг вовсе не жид, а русский, столбовой дворянин, Масальский.
— Почему он Вудберг, а не Масальский?
— Тут, брат, целый роман. Мать Вудберга влюбилась в Масальского, когда тот еще был женат, и сбежала к нему от своего отца, известного банкира, жида Вудберга, приняла православие и жила с Масальским за границей пять или шесть лет, пока не умерла жена Масальского, — тогда она вернулась в Петербург и тут венчалась. Вудберг родился до этого брака и считался незаконнорожденный, а его младший брат и сестренка, — те родились уже после венчания их матери, носят фамилию Масальского. Вот такая штука.
— Остроумно, — едко усмехнулся Малоземцев, — закон — антик. От одного отца и матери — один незаконнорожденный, а двое — законных. Я думаю, Вудбергу такой камуфлет не очень-то по сердцу.
— Ему, бедняге, это всю жизнь разбило, — подтвердил Панфилов, — сколько горя, сколько унижений… брат и сестра потомственные дворяне, богачи, а он мещанин, и ни гроша за душой… живет на подачки опекунов младшего брата и сестры.
— А разве отец и мать умерли?
— То-то и горе, что умерли… и, главное дело, скоропостижно… отец то есть. Мать — та в чахотке, а отец — ударом. Оттого
