Коломбо. Пуля для президента - Уильям Харрингтон

Но он устал. Чёрт возьми, как же он устал! Скоро ему стукнет пятьдесят. Он купил свой успех — и заплатил за него слишком высокую цену.

3

Зрителей в студии «Шоу Пола Друри» никто не разогревал. Никаких комиков, травящих байки, чтобы заполнить тридцать минут ожидания перед эфиром. Людям оставалось лишь глазеть друг на друга да наблюдать за суетой техников, которые таскали кабели и выставляли свет с таким видом, будто делали это впервые в жизни. Для новичков всё это было в диковинку, но это очарование быстро испарялось. Стоило увидеть, как передвигают одну камеру, и считай, ты видел их все. К началу трансляции публика уже начинала ерзать и нервничать.

И тут — словно взрыв.

— Дамы и господа! Телестанция KWLF Лос-Анджелес и сеть «Вульф» с гордостью представляют тысяча сто шестнадцатый выпуск «Шоу Пола Друри»! А теперь, дамы и господа, встречайте — сам ПОЛ ДРУРИ!

Чёрный занавес раздвинулся, и Пол Друри шагнул в слепящий луч прожектора. Секунд пятнадцать он стоял неподвижно, лишь слегка кланяясь под шквал аплодисментов, а затем решительно прошагал направо и опустился в чёрное кожаное кресло с высокой спинкой. Напротив стоял такой же кожаный диван для троих гостей. Пока не стихали овации, к нему подошла Алисия Друри и прикрепила петличку микрофона к лацкану его узкого, двубортного тёмно-серого костюма. Это тоже было частью «фор-му-лы»: кухня телевещания должна быть видна на экране. Зритель должен видеть, как цепляют микрофоны. Зажглось табло «АПЛОДИСМЕНТЫ», и зал поприветствовал статную Алисию, узнавая в ней бывшую жену, давнего друга и соратницу ведущего. Она принесла только его микрофон, ничей больше. Пол поднял правую руку, и Алисия легонько ударила своим кулаком о его кулак — оба широко улыбались. Ещё один элемент шоу.

На маленьком круглом столике рядом с креслом стоял высокий стакан. Это был секрет Полишинеля, о котором знали все зрители: в стакане действительно были виски с содовой, а не имбирный эль или холодный чай. Перед диваном гостей, на низком столике, тоже стояли напитки. Если чей-то бокал пустел, в студию выходили ассистенты и меняли его — причём не во время рекламы, а прямо в эфире.

Перед креслом Друри, на пюпитре высотой в двадцать шесть дюймов, лежала раскрытая папка с кольцами. А поверх белых листов — очки для чтения в тонкой оправе.

Пол Друри был внушительным мужчиной ростом метр девяносто пять. Его успех во многом строился на том, что он умел подать себя как личность властную и значительную. Его светло-русые волосы были слегка затемнены парикмахером, а брови перед выходом в эфир подводил студийный гримёр.

Камера взяла лицо Друри крупным планом.

— Добрый вечер, дамы и господа, — произнёс он тем низким, бархатистым голосом, который считался еще одним слагаемым его успеха. — Добро пожаловать на тысяча сто шестнадцатый выпуск. Совсем скоро мы отметим пять лет ежедневного эфира — это на четыре года и одиннадцать месяцев больше, чем нам пророчили все кому не лень.

Студийная аудитория послушно рассмеялась.

— Сегодня мы проводим сорок восьмую программу, посвященную той или иной грани неутихающих споров вокруг убийства президента Джона Ф. Кеннеди в 1963 году. Как я уже не раз говорил в эфире, я был свидетелем той трагедии. Я был на Дили-плаза в тот роковой день — девятнадцатилетний юнец, студент университета. Некоторые говорят, что я одержим этой темой. Но если и так, то, судя по всему, вы тоже одержимы ею, поскольку наши передачи об убийстве Кеннеди неизменно бьют рекорды популярности. И трудно, не правда ли, осознавать, что в этом году мы отметим тридцатую годовщину того страшного дня? Трудно поверить, что если бы президент Кеннеди был жив сегодня — дай Бог, чтобы так и было! — ему исполнилось бы семьдесят шесть лет.

Ни зрители в зале, ни телеаудитория не заметили, куда метнулся взгляд Друри, но Тим и Алисия за стеклом аппаратной видели всё. Друри бросил короткий взгляд на режиссёра Марвина Голдшмидта, который обеими руками делал круговые движения, умоляя ведущего ускориться и представить гостей до рекламной паузы. Бедняга Голдшмидт уже начал усваивать, но ещё не до конца впитал простую истину: Друри сам себе режиссёр. Он не станет менять темп, даже если из-за этого придется пожертвовать парой рекламных роликов. Нужно было быть очень мощной, уверенной в себе телезвездой, чтобы выжить после срыва оплаченной рекламы, но Друри проделывал это не раз.

До этого момента Друри импровизировал, лишь поглядывая в свои заметки, но теперь дал знак запустить телесуфлёр и начал уверенно читать:

— Сегодня у нас в гостях три человека с весьма любопытными взглядами на убийство Кеннеди. Первым я хотел бы представить мистера Блейка Эмори, посвятившего бесчисленные часы изучению каждого нюанса событий 22 ноября 1963 года. Лейтенант полиции Канзас-Сити в отставке, он сделал расследование убийства своим хобби с того самого дня, как оно произошло, а после выхода на пенсию — и своей профессией. Он автор шести статей на эту тему, а в этом году выпускает книгу, где излагает выводы опытного следователя, основанные на тщательном анализе улик. Поприветствуйте мистера Блейка Эмори!

Эмори вышел на площадку. Невысокий, плотно сбитый, он всем своим видом показывал, что в молодости был крепким и жилистым парнем. Седые волосы подстрижены "ёжиком", лицо красное и какое-то сплюснутое, словно он занимался боксом и ему не раз ломали нос. Он прошел к дивану, сел и нахмурился, глядя на девушку, которая подошла закрепить микрофон.

— Мистер Джексон Макгиннис, как и я, был на Дили-плаза 22 ноября 1963 года. Он стал свидетелем убийства, и его историю ещё предстоит услышать. Поприветствуйте, пожалуйста, мистера Джексона Макгинниса!

Почти такого же роста, как Друри, в костюме цвета кофе с молоком и желтых носках, Макгиннис выскочил на сцену подпрыгивающей походкой боксёра, выходящего на ринг. Его желтовато-серая шевелюра явно была париком. На вид ему было лет семьдесят; он держал рот приоткрытым, жадно хватая воздух, и улыбался залу.

— И наконец, дамы и господа, доктор Джон Трэбью, профессор истории Техасского университета в Остине и научный сотрудник Школы по связям с общественностью имени Линдона Джонсона. В этом году профессор Трэбью преподает в Университете Южной Калифорнии как приглашенный лектор. Прошу любить и жаловать, профессор Трэбью!

Щуплый, на вид робкий профессор вышел и направился к дивану, не глядя ни на Друри, ни на публику. На губах у него застыла сдержанная полуулыбка. Его тёмные волосы едва прикрывали лысину. На носу держались очки в золотой оправе