Смерть в летнюю ночь - Кристина Додд
– И меня тоже. Она была и моей подругой, – сказала Порция и сделала вид, что вытирает рукавом накатившуюся слезу. – Хотя чем она интересовалась…
– Чем интересовалась?
– Порой она очень походила на тебя. Странная какая‐то. Бывало, посмотрит в глаза таким пронзительным взглядом, что кажется, все мысли прочитала, – сказала Порция и поежилась.
Да уж, если сейчас просветить лучом мысли Порции, мы натолкнулись бы лишь на клубок переплетшихся между собой угрей.
– Но о покойных плохо лучше не говорить, – сказала Порция.
Она быстро вернулась к разговору на самую близкую ее сердцу тему: раз я еще жива, можно без конца говорить мне в лицо всякие гадости.
– Не понимаю, почему герцог Стефано так торопится с вашим браком? Зачем этому человеку неискушенная в вопросах любви девственница?
Есть такая игра на выпивку: каждый раз, когда слышишь какое‐то слово, выпиваешь бокал вина. Если бы я делала так при слове «девственница», после нашего с Порцией разговора я вряд ли смогла бы самостоятельно доковылять до сада.
Наверное, Порция заметила тень улыбки на моем лице, потому что ее худое хитрое личико изменилось: притворную заботу как корова языком слизнула. Она мысленно закатала кружевные рукава и ринулась в новый бой.
– Герцогу Стефано нужна такая женщина, как я, – заявила Порция, оглаживая свои крутые бедра. – Уж я‐то знаю множество способов и ублажить, и укротить такого разъяренного быка, как он. Если бы я стала его женой, он бы у меня каждую ночь мычал от удовольствия.
– Так почему же ты так долго медлила? Ведь ты теперь богатая вдова и сама себе хозяйка.
Я давно подозревала, что Троил просто не смог вынести ее пронзительный голос и предпочел умереть, подхватив чуму. Думаю, что и Стефано предпочел не заметить ее явные призывы, и Порции до слез обидно, что он сделал предложение не ей, а мне.
– Когда он убьет тебя, как и других жен, я приму этот вызов и научу герцога Стефано быть нежным и покорным, – сказала она, тряхнув украшенной огромным цветочным сооружением головой, – удивительно, как при этом не свернула шею!
– Нынче ночью он меня точно не убьет, по ночам я одна не гуляю, – сказала я, доставая из рукава нож. – Вот мой верный провожатый.
Хочу заверить, что у меня не было намерения зарезать герцога Стефано, мне просто хотелось дать ему понять, что я не из тех женщин, что станут терпеть его издевательства. Красноречиво и без обиняков.
Очевидно, что было глупо показывать ей нож – явный знак, что от событий этого вечера нагрузка на мой мозг лишила меня способности мыслить здраво… Порция явно не поняла моего тонкого намека и при виде сверкающего лезвия ахнула так громко, что, наверное, даже кардиналы Ватикана обернулись, чтобы посмотреть, откуда прилетел такой сильный порыв ветра.
Я сунула нож обратно в рукав… и неожиданно сама порезалась.
Резкая боль отрезвила меня. «Успокойся, Рози, – сказала я себе, – включи свой хваленый интеллект. Победу тебе должна принести хитрость».
– Законы земные и божьи запрещают женщине отказывать своему мужу! – пропищала Порция, прижимая руки к своей слабо выраженной груди.
– Он мне еще не муж, поэтому о преступлении против закона и самого Господа Бога не может быть и речи.
Я сделала еще одну попытку уйти.
Но Порция схватила меня за локоть – острие ножа снова впилось мне в кожу, и я невольно поморщилась.
– Признайся, сколько твой отец обещал заплатить герцогу Стефано, чтобы избавить семейство Монтекки от необходимости тебя содержать?
Мне надо было бы ответить так: «Эти дела решают мужчины, при чем тут я?» Или даже: «Спроси у моего отца, сучка ты драная». Порция ведь видела, что, стоит ей сжать мой локоть покрепче, кончик ножа глубже войдет в кожу; ей приятно было это осознавать, и она продолжала изводить меня болтовней, то и дело нажимая на руку. От боли и отвращения я решила дать ей сдачи по-женски.
– Мое лицо и фигура – вполне достаточная за это плата. Герцог Стефано берет меня вовсе без приданого.
– Ты шутишь! – недоверчиво воскликнула она.
Ну что, получила?
– Нисколечко! – ответила я вслух, улыбнулась ей загадочной улыбкой Моны Лизы, откинула портьеру, выскочила и… сбила с ног какую‐то высокую тощую старую вдову.
Вот тебе и торжественный выход!
Старуха распласталась на полу в виде кучки черных шелков. Преисполненная раскаяния и жалости, я помогла ей подняться.
– Сударыня, – обратилась я к ней, – будьте великодушны, простите меня! Если позволите, я помогу вам пройти в свободную комнату, где вы придете в себя, а я тем временем попрошу слугу принести вам тарелку с чем‐нибудь вкусненьким.
Лицо старухи скрывала черная вуаль, сквозь крупные складки которой мне удалось разглядеть, что она очень худа; возможно, то была одинокая вдова из богатой веронской семьи; у нас нередко выгоняют второсортных родственников, оставляя их на милость улицы.
– Это было бы прекрасно, дорогая моя, – проговорила она.
Голос старухи так дрожал, что я испугалась, не повредила ли она себе чего‐нибудь при падении. От нее скверно пахло – то ли запашок телесного увядания, то ли эта женщина давно не мылась. Тем не менее я подхватила ее за талию.
– Вы не ушиблись? – спросила я. – Хотите, я пришлю служанку и она о вас позаботится?
– Как мило с вашей стороны. Нет, благодарю вас, не стоит.
Выцветшие льняные перчатки незнакомки, судя по красивой цветной вышивке, когда‐то стоили недешево, но теперь были покрыты темными пятнами, будто их владелица недавно упала руками прямо в кучу гниющего мусора.
Порция окинула нас презрительным взглядом, повела крохотным носиком в воздухе, фыркнула и – слава Всевышнему! – наконец‐то удалилась.
Старушка проводила ее взглядом темных как ночь глаз и снова повернулась ко мне. И вдруг провела ладонью в перчатке мне по лицу, как делают слепые, когда хотят прочитать черты лица человека.
– Да-да, – сказала
