Олежка женился - Юрий Маркович Нагибин

Юрий Нагибин

Олежка женился

Рассказ

Этот свет родился в ночной черноте леса. Из своего окна Болотов видел, как озарились стволы сосен за охотничьим домиком, светло и драгоценно зазеленела хвоя, взблеснули нити паучьей пряжи, растянутые между деревьями, но он не встал, даже не пошевелился. Вопреки очевидности, он не поверил, что это фары автомашины. Охота, как и обычно, начиналась с вечерней субботней зорьки, — значит, раньше завтрашнего дня охотникам тут делать нечего. И егеря, и сестра-хозяйка, и уборщицы явятся на базу лишь завтра утром, и движок, дающий свет всем постройкам и причалу, заработает завтра. А сейчас на базе, погруженной во тьму, кроме него, заведующего, нет никого, да и не должно быть. Болотов со спокойствием непричастия продолжал наблюдать выползающий из леса серебристо-зеленоватый свет как нестрашное чудо, видение, явившееся сильно утомленному человеку, перед тем как он ляжет спать и увидит положенные каждому спящему сны. Этот свет творил из тьмы деревья, кусты, кручу в ржавом можжевельнике над заводью, бледные метелки камышей, и все это было совсем не таким, как днем: выше, больше, значительней. Вдруг свет исчез, а с ним исчезла и вся населенность ночного мира, и Болотов пожалел о свете, словно о близком существе.

Он зверски устал сегодня. С утра ботал рыбу, чтобы прокормить шоферов, возивших строительный материал для подстанции, затем до полудня помогал сгружать кирпич, под вечер ездил с егерями ставить новые шалаши и бочки на плесе, после закидывал сети на щук и карасей для завтрашней большой ухи, а также на продажу охотникам и совсем уже в темноте принялся сколачивать гоголятник. Вопреки единодушному мнению знатоков, он твердо верил, что можно заставить гоголей гнездиться по берегам здешних озер. Поскольку же средств на гоголятники не отпускалось, он решил за осень и зиму собственноручно понастроить нужное число деревянных домишек, похожих на огромные скворечники.

А свет снова возник, еще более яркий, чем прежде. Он ударил двумя толстыми лучами из-за угла охотничьего домика за пристань, высветил моторки у причала, мазнул по тихой печальной воде, описал крутую дугу и лег на песчаную дорожку, на клумбу с поникшими астрами и георгинами широкой полосой, достигшей стен его жилья. Этот желтоватый мягкий свет становился слепяще-нестерпимым в своем источнике, рыбьем пучеглазии двух фар легковой машины с очень низкой посадкой.

Болотов тупо глядел на маленькую машину, источавшую свет, тускло поблескивающую бампером, облицовкой, темью лобового стекла, и каждое волоконце его перетруженных мышц противилось тому, что сейчас придется встать, выйти из дома, принять нагрянувших до срока гостей, развести по комнатам, напоить чаем… Он вздохнул, нащупал босыми ногами под столом калоши, прихватил ватник и вышел на улицу.

Водитель убрал большой свет и включил подфарники. Машина сгинула, лишь два малых желтых огонька теплились у самой земли. Болотов споткнулся о кирпичный венчик клумбы, ушиб пальцы и потерял калошу. Нашаривая ее по холодному песку, он испытал жалость к себе, старому, усталому, одинокому посреди глухой ночи, зависящему от каприза неведомых людей, которым вздумалось прикатить до положенного срока.

Наконец он нашел калошу и сунул ногу в ее настылое нутро. Его удивило, почему никто не выходит из машины. Маленькая, низкая, будто затаившаяся, глядела она на Болотова слеповатыми щелочками подфарников. Когда Болотов приблизился, машина осветилась изнутри, послышался смех, и за лобовым стеклом возникло неожиданное и оттого особенно милое лицо Олежки. Там был еще кто-то, но Болотов видел лишь это лицо с пятнистым юношеским румянцем, с огромными нежными и веселыми глазами. И тогда он выпятил брюхо, засунул большие пальцы под наборный ремешок и тонким бабьим голосом пропел:

— Твоя моя бах-бах приехала делать?

Снова послышался смех, радостный, легкий, беззаботный Олежкин смех. Болотов многие годы промышлял охотой на сайгаков в астраханских степях и там научился тонкости степного разговора. Олежка, и вообще-то смешливый, заходился восторгом, когда Болотов начинал ломать язык «под степняка».

Все еще смеясь, Олежка вылез из машины. Они обнялись и поцеловались.

— Как отец? — спросил Болотов.

— Инвалид всесоюзного значения! — Олежка опять засмеялся, а у Болотова похолодело в лопатках.

— Правда, что ль?

— Так он совсем ног лишился, а сейчас уж и с постели не встает.

Болотов знал о тяжелой болезни Олежкиного отца, но был уверен, что Иван Шаронов осилит болезнь, как осиливал все трудности и невзгоды своей большой, сложной жизни. Когда минувшей весной московские охотники принесли известие, что Шаронову не выкарабкаться, Болотов лишь высокомерно усмехнулся. Он не верил, будто есть на свете что-то неподвластное воле Шаронова, который и при Сталине позволял себе роскошь иметь характер.

— А как он? — тихо спросил Болотов.

— Старик? Молодцом!.. Шлет приветы.

Спутники Олежки вышли из машины: высокая девушка с копной странно мерцающих темных волос и очкарик Олежкиных лет, но такой серьезный, сосредоточенный, умственный, что Болотов слегка оробел.

— Знакомьтесь, — сказал Олежка. — Здешний командир и бог охоты Николай Петрович Болотов… Это Вадя Зеленцов, наш самый вумный теоретик… А это… — Олежка повернулся к девушке и засмеялся своим легким, счастливым смехом. — Наденька, моя жена.

— Ты женился? — вскричал Болотов. — Вот разодолжил! Поздравляю, поздравляю!.. — Он обеими ручищами встряхнул Олежкину руку и как-то невольно посунулся к Наде. Он и сам не знал, хотел ли он поцеловать Олежкину жену, или просто коснуться ее драгоценно мерцающей головы, или оставить свое безотчетное движение незавершенным, но она испуганно шарахнулась от него.

Олежка расхохотался:

— Ну чего ты?.. Он не кусается.

— Это я только снаружи так страшен.

Болотов не обиделся, но огорчился. Жизнь оставила приметные следы на его большом, от веку загорелом лице. В гражданскую он переболел оспой, изрябившей ему нос и щеки; за плохо сросшейся верхней губой сверкал стальной ряд, зубы ему выбили прикладом в рукопашном бою под Ельней, от левой, будто сломанной брови через висок на челюсть змеился белый сборчатый шрам, след медвежьей лапы. Это были знаки войны и охоты, ничего отталкивающего не было в сильном мужском лице Болотова. Обычно ему и самому так казалось, а сейчас он подумал: «Видно, к старости я становлюсь страхолюден». Но даже это печальное заключение не могло омрачить его доброй умиленности.

— Отец, поди, не нарадуется? — сказал он Олежке. Тот смеющимися глазами поглядел на жену, потом на приятеля.

— Как вы думаете, сильно счастлив мой пахан, что у нас с Надей так здорово получилось?

— Ну, хватит! — с легкой досадой сказала Надя. Приятель поправил очки и деловито-язвительно спросил:

— Может быть, начнем выгружаться, Олег Иваныч?

Они потратили на выгрузку и устройство больше времени, чем требовалось, из-за услужливой бестолочи Болотова. Он