Неринга - Юрий Маркович Нагибин

Юрий Нагибин

Неринга

Рассказ

Я ехал, ехал по Литве в своем тупорылом «Запорожце» и доехал до Клайпеды. Здесь мне не понравилось, и я, сильно споткнувшись на сходнях, въехал на паром, курсирующий между Клайпедой и узкой песчаной косой, именуемой Неринга. С этим названием я сталкивался то и дело во время поездки по Литве. В конце концов во мне возникла уверенность, что всякий раз, когда возникает необходимость дать название чему-либо, у литовцев всплывает со дна души нежное имя Неринга. Так возникли гостиница Неринга, кафе Неринга, напиток Неринга, пирожное Неринга, грузовой пароход Неринга, несколько парусных яхт — Неринги, и даже Куршская коса тоже оказалась на поверку Нерингой. В почтовом же адресе, как я вскоре с удивлением обнаружил, песчаные дюны, сосны, наклонившиеся прочь от Балтийского моря, редкие рыбачьи поселки и маленькое курортное местечко Нида объединены в одно отдающее мистикой понятие — «Город Неринга».

Громадный, массивный паром, носивший, если мне не изменяет память, тоже имя Неринги, развернулся в узком канале, чудом не передавив грудившиеся у стенок моторки, лодки, катерки, пересек неширокий пролив и пристал к Неринге. Снова клюнув носом в западину между трапом и землей, я выехал на берег, в плотный настой сосны и моря.

У одного английского писателя есть такое рассуждение: почти все люди живут в неведомой им самим разлуке с тем единственным местом, где должна протекать их жизнь. Большинство из нас оставляет мир, так и не открыв, не обретя тот берег, тот город, то селение, те горы или холмы, где следовало прожить жизнь. Волнующее чувство открытия своего единственного берега охватило меня, едва я ступил на косу стертыми шинами своего «Запорожца». И хотя все было мне внове: и узкая полоска суши, зажатая между двумя водами, и мелкие, косо растущие сосны, и какое-то горькое обилие песка, и неправдоподобно частое чередование солнца с бурными ливнями, и скипидарный запах влажных хвощей, — мне казалось, что когда-то, быть может в предбытии, я знал все это и тайно от себя тосковал по новой встрече. Верно, потому мои поступки с самого начала отличались вовсе не присущей мне сомнамбулической уверенностью.

Не спрашивая никого ни о чем, я пустился вперед по извилистой дороге. Она шла сосновым лесом, порой лес оставался слева, а справа за песчаным валом угадывалось море. Навстречу брели люди с корзинами, через край полными моховиков с сухими желто-розовыми шляпками. Пыльное лобовое стекло то и дело рябилось от быстрых, коротких дождей и тут же высыхало на ярком, почти не греющем солнце. Я проехал какое-то селение, не притормозив, не поддавшись соблазну обосноваться в одном из уютных его домиков, затем столь же благожелательно-равнодушно проскочил другой поселок — там было много пунцовых георгинов и золотых шаров, промчался еще несколько десятков километров и за щитом с надписью «Нида», вовсе не зная, что это такое и вместе с тем безотчетно и странно зная, что это как раз то, что мне нужно, круто повернул налево, въехал в нарядный поселок, миновал улицу, свернул в другую и мимо парикмахерской, почты и продуктового магазина подкатил к ресторану, стоявшему на взгорбке. Я оставил машину на стоянке под соснами, поднялся по широкой каменной лестнице и, подчиняясь все той же счастливой вере в безошибочность каждого своего поступка, спросил гардеробщицу ресторана, где сдается комната. Нисколько не удивленная, она вынула из кармана серого халата смятую бумажку с адресом.

— Это недалеко, — сказала она, — дом хороший и чистый, там учительница живет.

Ей бы еще добавить: одинокая, молодая, красивая, — будто все это не следовало само собой, как награда за первую и главную догадку — погнать «Запорожца» к парому, отправляющемуся на обетованную землю моего сердца.

Но я не сразу поехал к учительнице, место и так было за мной. Я поднялся в ресторан и, не заглядывая в обеденную карточку, заказал две порции копченого угря — вычеркнутого в меню всех харчевен от Вильнюса до Клайпеды, где я столовался, — свекольник, бифштекс.

— Хлеб белый и черный? — спросила официантка, спокойно записав мой заказ.

— Да.

— Воду — фруктовую, минеральную?

— Боржом.

Угорь был бел и розов, с золотой складкой жира на брюшной подвертке, с толстой темной шершавой кожей. От боржома ломило зубы, как от ключевой воды, в алом озерце свекольника плавала льдинка, бифштекс был кровав и обжигающе горяч.

Я расплатился с официанткой и вышел на улицу. Только что миновал очередной ливень, и сосняк пряно благоухал хвоей, прелью старых осыпавшихся игл, хвощами, грибницей. Ребятишки, никогда не видевшие прежде «Запорожца», яростно спорили, что это: инвалидная коляска или настоящий автомобиль. Они придирчиво оглядели меня и, убедившись, что я весь костяной и мясной, а не протезный, решили спор в пользу автомобиля.

Дом учительницы стоял на улице, сбегающей к морю. Пока я видел только залив, неправдоподобно тихий и этой недвижной стеклянностью не располагающий к купанию, море оставалось скрытым за песчаными увалами, соснами и кустарником. Прихватив чемоданчик, я вылез из машины, поднялся на крыльцо, толкнул одну дверь, другую и оказался в маленькой кухоньке, откуда высокая, настежь распахнутая дверь вела в большую светлую комнату, заставленную цветами и декоративными растениями.

У кухонного столика женщина в пестром платье, надетом, как мне показалось, прямо на голое тело, чистила угря.

— Здравствуйте, у вас сдается комната?

Женщина обернулась, она не была ни молода, ни красива, но на резко очерченном, смугловатом лице сверкали фиалковые глаза: серо-голубые, с чуть приметным лиловатым оттенком. И еще у нее был темно-красный рот. Она произнесла волжским говорком, в котором почти преодоленное оканье заставляло странно рокотать «р», когда оно соседствовало с «О».

— Гардеробщица сказала? Понятно. Будем знакомы: Трофимова Ефросиния Борисовна.

Прежде чем пожать мне руку, она сунула босые ноги в старые шлепанцы. Из боковушки вышла девочка лет двенадцати, светловолосая, голубоглазая, голоногая, с забинтованной пяткой, с нежными ключицами в широком вырезе сарафана и с такой добротой в полудетском, полуженском лице своем, что становилось за нее страшно.

— Неринга, моя младшая, — представила ее хозяйка.

Я поздоровался с девочкой. Она коснулась моей руки, сделала что-то вроде книксена, присев на свою раненую ногу, и скромно вышла.

— И каким ветром занесло москвича на берег Куршского залива? — блистая фиолетовыми глазами, спросила хозяйка.

— Я просто странствую… А вот почему волжанка осела на Куршских дюнах?.

— И верно волжанка!.. — засмеялась она. — Костромичка. А сюда попала «по причине одного человека», как говорят у меня на родине.

Вверяясь новой моей легкости и удаче, я сказал:

— То же и со мной: я