Билет на скорый - Александр Иванович Кутепов
— Так и живете? — наконец спросил я.
— А что? Живем… Я теперь, мил человек, вроде начальника. Над пчелами… Копаемся помаленьку.
— В поселок не думаете?
— А что поселок? — старик вздохнул: видно, не я первый спрашиваю. — Надо было сразу, как все, да старуха вон… Вдруг, дескать, явится кто из сынов, а нас тут нет…
— Все ждали?
— А кто не ждал? — вопросом ответил старик. — Сердце на замок не закроешь. Я сам в гражданскую сколь раз без вести пропадал, почти мертвый был. То шашкой секанут, то пулю словишь… Да чего там говорить! Пошли лучше в дом…
Дед Григорий поднялся и зашаркал валенками по песку. Тяжело скрипнули ступени старого крыльца.
Бабка Варвара хлопотала у стола, она уже успела нарядиться в новую кофту и широкую цветистую юбку.
— Рубаху-то хоть накинь, — шепнула она старику.
В доме чисто и уютно. Недавно крашеный пол отражает солнечный свет, и яркие блики дрожат на стенах. Три больших портрета, увеличенные заезжим фотографом, глянули на меня с переднего простенка. Дмитрий лукаво улыбается, как отец. Михаил с Иваном строги и серьезны, только пилотки лихо сдвинуты набок и в кольца закручен черный волос.
«Ну, как вы тут?» — словно спрашивают они. Если бы действительно спросили, то что ответить, о чем рассказать из моей личной жизни? Как в сорок втором брели мы, шестеро лебяженских мальчишек, под причитания матерей до разъезда, навстречу густой метели и полной неизвестности… Как после бывал я в Лебяжьем только гостем, в отпуске… Как не осталось никого из ближних в Лебяжьем, но меня все равно тянет сюда, особенно в минуты, когда надо решиться на что-то или просто навалится грусть-тоска…
— Хоромы наши еще ничего, — говорит меж тем дед Григорий и притопывает на широкой половице. — Крепкий еще домишко… Да ты проходи, к столу давай. Своим лекарством попотчую, на меду да на травах. Ядреная штука, мил человек!
К столу так к столу. Садимся и смотрим, как бабка Варвара добывает черным ухватом чугунки из печи. В графине на столе розовеет на солнце настойка. Дед Григорий наполняет стаканчики, поднял свой, поклонился жене.
— С гостем тебя, Варвара Алексеевна.
— И тебя с гостем, — ответила она тоже с поклоном, отпила глоток, поморщилась. — На меду, а горько…
— Делом каким занимаешься? — спросил Григорий Петрович.
— Да все тем же. Сталь варю.
— Жаркая работенка, — заметил старик и давай расспрашивать, как оно да что.
— Я думала — мосты строишь, — сказала вдруг бабка Варвара.
— Почему мосты? — удивился я.
— Да это я так, — смутилась старуха. — К слову пришлось.
— Дело тут такое, — поясняет Григорий Петрович. — Мостки через речку порушились, надо бы поправить, а одному несподручно. Нам-то они ни к чему вроде, а народ ходит, грибники вот маятся. У меня и матерьял припасен.
— Так в чем же дело! — отвечаю. — Такой мост построить можно…
Мы еще посидели за столом, вспомнили, кажется, всех, кто жил в Лебяжьем, кому какая судьбина выпала. Потом пошли на берег речки. Старые мостки правда сгнили, перильца обрушились, а для перехода брошены в воду скользкие камни. Мы принесли со двора длинные сухие слеги, и дед Григорий стал плановать, куда столбики заколачивать, как ловчее настил укладывать.
— Отец, чего ты копаешься? — не выдержала бабка Варвара. — Аль дворец ладить собрался?
— Всякому делу свой расчет, — строго заметил он и опять зашаркал валенками.
Пока мы работали, бабка Варвара то сидела рядом, то носила нам из погреба холодный квас.
— Перильца-то гладенькие делайте, а то руку кто занозит, — подсказывала она.
Мостки получились куда с добром. Дед Григорий на это сказал:
— Вот и хорошее дело сотворили. За это, мил человек, по сорок грехов с нас спишется… В поселке заделье у тебя какое или просто так?
— Просто так… Посмотреть…
— Ну и молодец. А то ведь больше с корыстью едут. Взять чего у родни…
Дед Григорий повел меня смотреть сад, где каждая ветка гнулась под тяжестью плодов. Старик рвал яблоки, смородину, крыжовник, я пробовал все подряд, похваливая.
— Куда вам столько? — не удержался я, оглядывая готовый урожай.
— Для дела, — хитро прищурился старик и пояснил. — Школьники завтра нагрянут припас в свой интернат готовить. Шумный народ, скажу тебе. Все про сынов расспрашивают, не одну тетрадку исписали… Каждый год садом их потчую. Не пропадать же добру, я так думаю.
…Я пробыл у стариков весь день и только на утро засобирался в дорогу. Опять туман стекал в низины, блестела листва на деревьях. Готовя завтрак, бабка Варвара то и дело поглядывала в окно, потому что через Лебяжье уже прошел поезд, и, может быть, кто-то сошел на пустую платформу и бредет сейчас старой зарастающей тропой, слушая спелую тишину августовского утра.
— Ты ешь, больше ешь, — настойчиво просила старуха, подкладывая мне пышные ватрушки и подливая молока.
Мы распрощались, я уже вышел за калитку, но бабка Варвара окликнула, подала сверток.
— На дорожку возьми. Перекусишь где у ручья…
— Тут же совсем рядом, — стал я отказываться, но она не отступала.
— Возьми-возьми… Мало ли что.
Я ушел с этим теплым свертком, а когда оглянулся, то бабка Варвара все еще стояла у калитки и смотрела мне вслед.
2. В ДЕНЬ ОТЪЕЗДА
Прожив много лет на одном месте, не так просто затевать переселение. Дело не только в хлопотных сборах — труднее вытолкнуть себя из привычного житейского круга, где все устоялось, идет своим чередом… Наверное поэтому, после смерти жены Дмитрий Петрович больше года откладывал переезд к сыну. То погода его держала, то с билетами трудно, то еще какая причина.
Но вот сын приехал сам и в один день все устроил. Что из вещей было доброго — погрузили в контейнер, остальное оставили в квартире: авось сгодится новым хозяевам, а нет, так сами выбросят.
— Ну Петруха, ну хват! — только и сказал Дмитрий Петрович.
Он сидит посреди комнаты на старом табурете и озирается по сторонам. Непривычно как-то. На стенах откуда-то взялись темные пятна, на полу валяются куски шпагата и рваные газеты. Старый диван, с которого сняли чехол, жмется в угол, как бы прячет свою наготу. Дмитрий Петрович вдруг подумал, что сам он сейчас в положении этого дивана. Нет, говорит он себе, переселяться хорошо молодым. Они беззаботнее, им легче…
— Чего ты уставился на этот диван? — спрашивает сын. — Действительно почти прошлый век… Мы его сейчас за бока и с глаз долой.
Дмитрий Петрович обиделся.
— Нету у тебя, Петруха, жалости
