Билет на скорый - Александр Иванович Кутепов
— Стар ты, батя, вот и жалеешь прошлое. Жить надо настоящим, а еще лучше — будущим. Это стимул движения и развития. Вот скажи: зачем ты берег его и под чехол прятал? Зачем? Не понимаю.
— И не поймешь. Ты еще глупый, Петруха, по этой части, — Дмитрий Петрович помолчал и добавил: — Мы с матерью этот диван купили, как ты родился. Вот и берегли…
— Тю! — присвистнул сын и захохотал. — Ничего себе возраст — тридцать пять лет! Табуретки тоже мои ровесники?
Дмитрий Петрович горько качает головой.
— Ладно, батя… Извини.
Они сидят рядом, и очень заметно, как непохожи. Дмитрий Петрович высок, худ, на лице выделяется один горбатый нос, остальное мелкое, усохшее. Сын же всеми статьями удался в мать: плотен, подвижен, круглолиц.
— Ночью, батя, будем ехать, — говорит сын. — В два пятнадцать. Теперь нам что? Выписать тебя — это раз, — для верности он загибает палец. — Потом у меня же командировка, надо сбегать к вашим металлистам и постучать кулаком насчет отгрузки конструкций. А на третье мы купим бутылочку доброго вина, посидим на дорожку, старину помянем, о новом подумаем… Тут главное, батя, темп. Завтра к обеду будем дома, с дороги в бане попаримся, и пойдет наше житье-бытье как по маслу.
— Мне, Петруха, на завод сходить надо. Некрасиво получится, если не схожу… В доме тоже кой к кому заглянуть надо. Без этого, Петруха, нельзя.
— Да пожалуйста! — соглашается сын. — Только без лишних сантиментов. От них одно расстройство.
— Не учи, — строго замечает отец.
Сын спорить не стал. Взял паспорт, другие отцовы документы и направился в домоуправление. Дмитрий Петрович подошел к окну и стал смотреть на густые светлые струи короткого июльского дождя. «Солнечный дождь, самый грибной», — подумал Дмитрий Петрович и вспомнил точно такой же июльский день. На одной стороне неба светило солнце, на другой глухо ворчал гром, а расписная радуга вонзалась в землю и собирала пролитую воду. Дмитрий Петрович был тогда молодым, а Ксения еще моложе. В его руках лежал пухлый сверток с Петрухой. Ксения боялась, что он поскользнется на глинистой дороге, и шептала: «Осторожнее, Митя, осторожнее!»
Позавчера он ходил на кладбище и долго сидел на лавочке у могилы. Он считал, что судьба поступила нечестно, выбрав первой ее, хотя он на целых пять лет старше. Обидно было ему на явную несправедливость…
Значит, поезд в два пятнадцать. Завтра они будут на месте. Странно, но Дмитрий Петрович еще ни разу не подумал, как будет житься ему у сына, как встретит сноха. Впрочем, она славная. Скорее может обидеть Петруха, но не прямо, а через какую-нибудь глупость в разговоре.
Сперва он хотел зайти лишь в некоторые квартиры, но потом решил выбора не делать, поскольку семей в доме всего двенадцать. Ивановы и Валеевы знают, утром помогали выносить вещи. Как он сегодня сказал, Григорий Иванов, когда отдыхали в тени под липами? Да, что-то о смысле жизни и человеческом следе на земле. Он хитрый, Григорий. Нашел случай напомнить Валееву, как десяток лет назад тот кулаками отстаивал огородик с картошкой и клял Дмитрия Петровича за маленькие липки, принесенные из лесу. Теперь Валеев тоже старик, часто сидит под липами с газетой «Советский спорт». Как-то под настроение он сказал Дмитрию Петровичу:
— Однако ж спасибо тебе, Митрий.
— За что благодаришь?
— За это вот самое…
— Тут еще узнать надо, кому какая благодарность, — усмехнулся Дмитрий Петрович. — Ты мне, Равиль, тогда злость дал, без нее у меня терпения не хватило бы.
— Вона как! Доказать, однако, хотел? Уверить меня?
— Именно так…
Дмитрий Петрович начал со второго этажа и всем говорил одинаково: зашел проститься, сегодня ночью уезжаю, в два пятнадцать. Время отъезда он называл потому, что хотел подчеркнуть конкретность своего решения. Все понимали, что трудно старому мужчине жить одному, во всех отношениях несподручно, поэтому известие об отъезде воспринимали как должное последствие смерти жены и приезда сына. Ему желали легкой дороги.
Только в седьмой квартире прощание получилось несуразное.
— Значит, покатил? — Еремеев скривил губы. — Давай, давай. Была без радости любовь, разлука будет без печали.
— И на этом спасибо, — Дмитрий Петрович топтался у двери. — Я все хочу понять, Виктор, отчего пустота внутри тебя образовалась? Вроде живой ты и вроде неживой.
— Значит, мертвый, что ли? — лицо Еремеева стало вытягиваться, а брови оказались где-то на середине лба. — А с чего ты взял? Это даже интересно!
— Тебе бы, Виктор, разок испугаться надо. С моста бы, что ли, упасть, да в холодную воду…
Дмитрий Петрович угадал насчет пустоты. Уже давно Еремеев чувствовал, как многоцветный мир становится для него нейтрально серым, скрадываются очертания добра, зла, щедрости, сочувствия, интереса, а вся жизнь свелась к простейшему — еда, сон, работа.
— У тебя выходной нынче, — говорит Дмитрий Петрович. — В лес бы сходил…
— Чего я забыл в том лесу? — Еремеев пожал плечами.
— Себя забыл.
— Ты, Петрович, собрался ехать, так поезжай с богом и не трави душу, — тоскливо сказал Еремеев.
Когда Дмитрий Петрович вышел на улицу, Еремеев выглянул в окно и спросил:
— Так говоришь — в лес?
Дождь уже перестал, только далеко на востоке виднеются грозовые серые завесы. Дмитрий Петрович сел на мокрую скамью, закрыл глаза и несколько минут слушал, как булькает под ногами веселый ручей.
На завод можно ехать трамваем, но он пошел дорогой, которую топтал почти сорок лет подряд. Дорога эта петляет по проулкам, поднимается на каменистый взгорок, откуда уже видны заводские трубы, рыжие дымки над ними, но еще надо шагать километра три, пока откроется весь завод: сумрачные мартеновские цехи и новый прокатный, еще в свежей краске. В прошлом году Дмитрий Петрович был на его пуске. Он сильно волновался, когда его попросили сказать слово, от старой сталеварской гвардии. С опаской подошел к микрофону, но только глянул перед собой и успокоился: этим людям хоть как скажи, они поймут и смеяться не станут. «Завидую вам, ребята, сильно завидую и радуюсь», — говорил он тогда…
Особенно люба Дмитрию Петровичу его дорога по утрам, когда солнце только встает, туманом скрыты низины, а старые сосны на взгорке кажутся до бесконечности высокими. Давным-давно, еще перед войной, когда Дмитрий Петрович постигал огненное дело, сталевар Косуев провел его этой дорогой. Как-то они сидели на камнях под соснами и курили. Косуев удивил молодого подручного, сказав, что свою ценность человек должен узнать прежде всего сам и утвердить ее. Много позднее Дмитрий Петрович понял смысл этих слов и повторил их, по праву наследника, своим подручным…
У старого мартеновского цеха до мелочей привычный вид, но
