Вася, чуешь??.. - Юрий Маркович Нагибин

Юрий Нагибин

Вася, чуешь?..

— Вася, чуешь? — звучит ее голос в больших, чуть оттопыренных Васиных ушах, словно она рядом и только сейчас произнесла эти простые, а не понять, что означающие, волнующие и, как солдатская клятва, твердо отдающиеся в его сердце слова, которые она часто бросает ему на прощание.

Ах, как он чует, как сильно, остро, мучительно, тревожно и нежно чует Вася, но что? — этому нет названия. А прекрасный ломкий голос звучит в его ушах, хоть он успел проложить между собой и ею километров сто дороги. Если приличествует благородное слово «дорога» тому глинистому, зыбкому, топкому, гнусному месиву, кое-как скрепленному где щебнем, где бревнами, где песком и гравием, а где — так и ничем, что натужно засасывается под колеса его «газика» — вездехода. Да и какие дороги по вечной мерзлоте? Была одна-единственная на Якутск, да строители быстро разбили ее самосвалами и тягачами. Тайга стоит тут на болотах — хлипкие, тонкоствольные ели, лиственницы, сосенки чахнут в ржавой мокряди, которую не выпарить и самому жаркому солнцу. Здесь всегда мокро и сыро, лишь в трескучие морозы затягиваются вечно источающие влагу поры земли, подсушивается воздух, и прекрасные дороги — зимники — стягивают расползшиеся по громадному пространству человечьи становища. Но до морозов дожить надо, сейчас конец августа, и хотя на ранье все круто присолено утренником, днем можно без рубашки ходить, и дороги киснут, растекаются.

— Чую! — тихонько сказал Вася и опасливо покосился на сидящего сзади киномеханика.

Тот крепко спал, задавленный обрушившимися на него круглыми металлическими коробками с фильмом. У этого парня была замечательная способность мгновенно засыпать в машине на самых скверных дорогах, в самых неудобных позах, в тесноте и обиде, и не просыпаться до прибытия на место. Ухабы, ямы, провалившиеся мосты, лужи под стать озерам, быстрые, бурливые, неглубокие реки, заливавшие не только мотор, но и нутро машины, не могли заставить его открыть глаза. Казалось, он и явился в этот мир лишь ради того, чтобы отоспаться. Видимо, еще в предбытии душа его успела так устать, что сейчас жаждала одного — покоя. Он спал и во время демонстрации фильма, просыпаясь только для смены бобин.

Вася все это знал, но знал также, что жизнь любит подшутить над людьми, и вечно спящий киномеханик проснется как раз в то самое мгновение, когда ему, Васе, вздумалось заговорить вслух. А ответить необходимо, иначе в ушах будет неотвязно звучать: Вася, чуешь? — и качаться в мозгу прощально вскинутая узкая рука. С некоторых пор видения нередко смущали уравновешенный Васин ум, а для водителя нет ничего хуже, особенно на здешних распроклятых дорогах.

У Васи не было ни одного прокола в правах, но за последний месяц только мощные, отлично отрегулированные тормоза дважды спасали его от верного наезда. На волосок от аварии вцеплялись колеса в землю, и Вася делал вид перед самим собой и перед седоками, что все в порядке, таков, мол, его лихой шоферский почерк. Но Вася вовсе не был лихачом, даже поначалу, когда ощущение гладкой баранки под ладонями туманит голову и просто нельзя ездить тихо. Нет, он полюбил свою профессию не за безумие скоростей, а за слитность с умным совершенным механизмом. Баранка делала тихого, смирного парня сильным, решительным, выносливым и гордым. И машина в его руках не знала никаких мучений, у нее было дыхание ребенка и стремительность самца-оленя любовной поры. А тут — видения, и только чудом не расколошматил он передок. Ну, не совсем чудом — спасли его хорошая реакция и надежные тормоза. Все же лучше сказать вслух: «Чую!» — и погасить звуковые галлюцинации, нежели продолжать путь с двойной нагрузкой, — против видений он бессилен.

Шоферу нельзя грезить, «уноситься мыслию», он должен жить дорогой и думать только о ней. Самое чудесное, когда едешь, отмечая про себя каждый ее виток, ухаб, лужу и что обочь — черное горелое дерево, осыпанную ягодами черемуху, дятла, задолбившего сдуру в телеграфный столб, пьющую из лужи трясогузку. Все по-своему интересно и, включенное в ощущение дороги, не отвлекает тебя от дела, не уносит прочь, чтобы потом, враз отхлынув, оставить на краю беды: впритык к выскочившему из-за поворота самосвалу или лоб в лоб с тягачом. В Средней Азии есть такие поэты, их ашугами зовут, они что видят, то и поют. Шоферу хорошо взять за правило их обычай: петь про все, что видишь, ну, не буквально петь, а хотя бы называть, это и сосредоточивает и вместе развлекает. Пой телеграфные столбы, колдобины, бочажки, будто налитые крепким чаем, повороты, пой щебенку, булыжник, песок и гравий, хлябь и жирную грязь, мосты и переезды, встречные машины и попутные, которые нагоняешь и легко обходишь, пой трясогузок, дятлов, кедровок, пой тайгу, и болото, и вечную мерзлоту, не дающую забыть о себе, и мучительное, изо дня в день, преодоление ее, и ты доедешь благополучно не только до ближайшего поселка, станции, лагеря, но и до самой далекой звезды.

Голос, бившийся ему в уши, замолк. Но видения, видения!.. Вначале робко, а потом все уверенное, будто укрепляясь в своем праве, замерцало перед ним тонкое, хрупкое, слабое и упрямое, драгоценное лицо Люды и властно легло на окружающее, предлагая зреть через себя все остальное: дорогу, лес, небо, облака. Но что за беда, если мир видится сквозь прозрачный, как кисея, рисунок милого лица, когда дорога так пряма и пустынна?..

Выплыв из глаз и переносья Людиного лица, обрисовался мост с вывернутыми деревянными быками и провалившейся серединой над быстрой, в круговерти воронок рекой. Затем из виска и прядки волос над ухом появился застрявший посреди реки грузовик с прицепом, не нашедший, видимо, броду, и двое мокрых парней, мучающихся у его полузатонувшего тела. А на той стороне, у самой воды, на спуске, стояла колонна желтых «магирусов» и сигналила мощно, слитно, через равные промежутки. Подарив Васе этот невеселый пейзаж, оживленный фигурами шоферов-бедолаг, Людино лицо погасло. Вася выключил мотор и спрыгнул на землю.

Он кинул беглый взгляд на киномеханика — спит как сурок, затем — на старенькую наручную «Зарю» — в запасе полтора часа, и, оскальзываясь, стал спускаться к реке. Удивляло, что шоферы «магирусов» предпочитают бессмысленно сигналить, вместо того чтобы помочь пострадавшим освободить путь. Но, подойдя ближе, он уже не удивлялся этому — из кабины каждого желтого грузовика торчал смуглый локоть, а с волосатого запястья поблескивали японские часы