Мои друзья - Хишам Матар

– Именно так.

Хью и Люси говорили по-французски, и это отчасти смягчило пограничника. В конце концов он сказал, что пропустит меня, но при одном условии: что мы прямо сегодня отправимся прямиком во французское посольство в Мадриде и получим визу.

– В любом случае, – добавил он, – обратно во Францию вас без визы не впустят.

Мы поехали дальше, и все, сначала выдохнув с облегчением, принялись переживать за меня. Сначала мне это польстило, но затем их возмущение переросло в вопросы: ехать в Мадрид сейчас или потом? Этот тип расист или просто зашоренный бюрократ? Бывало ли такое раньше? И почему у меня только проездной документ, а не настоящий паспорт? На каждый вопрос я отвечал расплывчато, изо всех сил стараясь казаться равнодушным и спокойным. Хью настаивал на поездке в Мадрид, предлагая отвезти меня туда.

– Не волнуйся, – отказался я. – Когда устроимся, съезжу на поезде. Все равно у меня там, – соврал я, – двоюродный брат, надо бы повидаться. Может, задержусь на пару дней.

И, чтобы избежать дальнейших расспросов, выдумал байку про несуществующего кузена.

– Он музыковед, – вдохновенно врал я. – Изучает связи между арабским макамом[23] и андалузской музыкой. Играет на полудюжине инструментов. Очень забавный. Вечно смешит меня. Отличный повод съездить в Мадрид.

Люси было любопытно, что такое макам, и я рассказал, что это такой музыкальный лад.

– Не совсем, – поправила Сехам. – Это мелодическая структура в классической арабской музыке.

Рана удивилась, откуда ей известно так много.

– Я в детстве училась музыке, – сказала Сехам, – но ты же это знала. – А потом начала рассказывать, как она любит музыку, и на некоторое время мы все забыли про Мадрид.

Когда наступила пауза, Рана обратилась к Сехам:

– Хорошо, что тот француз не догадался по твоему иорданскому паспорту, что ты палестинка.

– Или что твоя мать сирийка, – добавила Сехам, и мы все дружно рассмеялись.

36

Море было прекрасно и неизменно, и красота была частью его естества. Оно было ровно таким, как я помнил, и потому казалось, что и оно меня помнит. Днем это был колодец света. Он задерживал лучи, обволакивал их, создавая узор, повторяющий сам себя, исчезающий здесь, возникающий там и ускользающий, непрерывно ускользающий. Пришла ночь, вода стала густой, тяжелой и черной. Я вошел, и она расступилась. В глубине, чувствовал я, таилось нечто живое, со своей волей. Ты должен быть бдительным, сказал я себе, потому что, возможно, смысл в том, что нет никакого смысла – что морю, его яркости и его тьме, нет никакого дела до человеческой тоски. Получают или не получают пулю люди, тонут или не тонут рыбаки, это все часть той же природной логики безразличия.

Бухта, на которую выходил дом, могла быть запросто вырезана из ливийского побережья к востоку от Бенгази, в родных краях моей мамы, Зеленых горах, куда мы часто ездили семьей. Где выплываешь в море и, обернувшись, видишь, как земля вздымается зеленым и желтым. Я рассказал про это Ране, когда мы купались вдвоем.

– Только представь, – сказал я, – что это та же самая вода.

– Зачем представлять? – возразила она. – Она и есть та же самая. Только без сложностей.

Мы посмеялись.

– Будь это в Ливии, – сказал я, – мужчины нахально пялились бы.

– И не только мужчины.

В наступившей короткой паузе, пока мы покачивались в воде, лицом к обрывистому берегу, разглядывая круто поднимающуюся скалу и цепляющиеся за нее сосны с черными стволами и темно-зелеными кронами, жадно тянущимися к свету, Рана удивила меня, заговорив про тот день, когда забирала меня из Вестминстерской больницы. Может, море, а может, мой счастливый вид заставил ее признаться, что она очень волновалась, что только притворялась храброй, что всю дорогу до Лондона постоянно оглядывалась через плечо, переходила из вагона в вагон, а когда поезд остановился на Кингс-Кросс, она пошла кружным путем, то и дело меняя направление. И делала так всякий раз, приезжая навестить, призналась она. А когда пришлось идти за моими вещами в пансион, у нее накануне всю ночь болел живот. Она хихикнула или попыталась усмехнуться, рассказывая об этом. Нырнула и вынырнула, запрокинув голову, – волосы облепили голову, лицо поблескивало капельками воды. Она явно хотела сказать что-то еще.

Глядя вдаль, Рана спросила:

– Как это? Когда в тебя стреляют.

– Не знаю. – Я старался не отводить взгляда от сосен, но вместо деревьев видел лишь толстый канат и тень якоря, погружающегося в пучину. Нет, подумал я, не рассказывай ей. – Честно говоря, думаю, мне повезло. Пули спасли меня от худшей участи.

На ресницах ее повисли капельки. Она смотрела нежно, но недоверчиво.

– Я правда так думаю, – продолжил я и ощутил жар невидимой и неискренней страсти, нечто вроде надежды, или отчаяния, или злорадной гордости.

В чем я был уверен, так это в том, что предал кого-то – себя, друга или, может, обоих – и что факт этот был неотвратим, паря в воде между нами.

Я плавал в футболке. Не снимал ее ни в море, ни на пляже. Остальным объяснил, что моя кожа якобы чувствительна к солнцу. Однажды я оказался в соседней комнате и случайно подслушал, как Хью и Люси спрашивали у Раны про футболку. Последовала очень долгая пауза, а потом она сказала:

– У него кожа, понимаете, очень чувствительная.

И я подумал, что она совсем не умеет врать, потому что долгая пауза выдала ее с головой и слова прозвучали неубедительно. Может, она тоже не считала это разумным. Сейчас, когда мы оказались в воде одни, она спросила:

– Почему бы тебе ее не снять, футболку?

Я так и сделал и оттолкнул ее подальше, на глубину, туда, где тянулся бесконечный горизонт. Рана восторженно рассмеялась, а я подумал: надеюсь, мою футболку не выбросит на берег.

Мы поплыли обратно, и она сказала, тихо, как будто нас могли услышать:

– Если кто-нибудь спросит, скажи, что в детстве попал в автомобильную аварию.

– Отличная идея, – согласился я.

Но когда мы вышли из воды и взгляд ее на миг задержался на моей груди, по лицу скользнула легкая тень отвращения. Я поскорее вернулся в дом, нашел свежую футболку и никогда больше не снимал ее на пляже.

37

Как-то вечером, когда солнце уже стояло низко, мы впятером сидели за маленьким столиком в баре на площади в старинном городишке на холме. На столе стаканы и множество тарелочек с закусками. Вокруг